Истории о армии #часть

уже о военной. При этом он был абсолютный умница - может, потому и не вписывался. Первым о компьютерах Apple и Билле Гейтсе я узнал именно от него, задолго до многих жителей США, причём с точным анализом будущего обоих конкурирующих подходов к развитию персональных компьютеров.

Лучше всего охарактеризовал он себя сам, закончив однажды свою речь на многолюдном комсомольском собрании фразой «Ну да, все люди как люди, а я как х@@ на блюде!»

Вот таким х@ем на блюде он и прибыл в воинскую часть. Это выяснилось уже через час – на всём складе для него не нашлось пары кирзовых сапог 47-го размера. Главным элементом нашей воинской подготовки в качестве младшего командного состава была точная наука шагистика. «Не пускать же его туда босиком!» - здраво рассудил старшина и разрешил приятелю ходить в его собственных сандалиях.

Первым взбесился майор Назарчук, увидев в стройном ряду сапог гражданские сандалии бесконечного размера. Если кто не знает, в армии строят по росту, так что в марширующей колонне приятель был на самом видном месте – правофланговым в первом ряду. Майор велел приятелю маршировать сзади колонны.

Следующим пришёл в бешенство уже полковник – по плацу усердно вышагивала аккуратная коробка курсантиков, а сзади неё, комично имитируя телодвижения колонны, с беспечной идиотской физиономией солдата Швейка шёл в сандалиях мой веснушчатый улыбающийся приятель двухметрового роста с буйными золотыми кудрями, аки пастух за стадом гусей…

спецоборудования, и устанавливалась еще одно кресло. Использовалась она, в основном, в учебных целях.

Брали техника только для перелета из пункта А в пункт Б. И полет в этом случае всегда был «гладким» и дозвуковым. Делалось это с единственной целью. Опытный техник в точке прибытия, мог один и быстро сделать полную предполетную подготовку. И самолет без всякой задержки возвращался обратно. Потому что, часто бывало, что местные авиатехники не умели обслуживать данный тип самолета, или умели, но не имели допуска. Или, еще какая херня. А тут удобно, все свое привез с собой.

Вот, наконец, собственно, и сама история.

Случилась она, в N-ском истребительном авиаполку. Служили там два очень опытных и заслуженных человека. Летчик и Техник. Кто не знает, кто такой техник, быстро вспоминает фильм «В бой идут одни старики», и техника (механика) самолета в исполнении артиста Алексея Смирнова. Это будет хорошая картинка к истории.

Служили давно, понимали друг друга с полуслова, и раньше у них был один общий самолет. В смысле, Летчик на нем летал, а Техник его готовил. Но годы пробежали, Летчик был еще ничего себе, боевой, а вот Техник уже начал потихоньку готовиться к пенсии, и мудрое командование полка, понимая, что человек выдыхается, перевело его с обслуживания боевого самолета на «спарку». «Спарка» на полетах требовалась не часто, делала по одному, два вылета за смену, а могла и вовсе все полеты скромно простоять в сторонке. Да, и забыл сказать, друг друга они называли Степаныч и Васильич.

Было раннее утро. В полку начинались очередные, плановые полеты.

«Спарка», сгорбившись длинным «фонарем», как обычно, стояла на самом краю бравого строя боевых истребителей. Летчики получили задания, и расходились по самолетам. Техник «спарки» Васильич, в ожидании, тихо сидел под крылом, прячась от встающего, но уже жаркого, южного солнца.

Вдруг, он увидел, как вдоль самолетов, прямо к нему, быстро шагает заслуженный летчик, но для него уже давно, просто Степаныч.

– Степаныч, здорово. Я не понял, ты ко мне?

– Да. Здорово, Васильич, как самолет?

– Ласточка, Степаныч, ты же знаешь. Все проверил, полная заправка, все в норме, можешь лететь.

– Слушай, Васильич, тут такое дело. Мне сейчас надо быстро смотаться на аэродром подскока, там кое-что обсудить, и сразу обратно. Ты полетишь со мной, разрешение командира есть, – и протянул ему второй шлем.

– Не, Степаныч, не шути так, я не могу. Да, правда, не могу я сегодня, мне вечером еще на родительское собрание в школу к младшему надо.

– Васильич, ты это, давай не мудри, на все про все, уйдет не больше трех часов. К обеду вернемся. Не тяни, садись быстрее, и поехали.

– Ладно, ладно, Степаныч, не кипятись. Надо, так надо. Слетаем. Только ты это, иди, погуляй минут десять, ну покурить хоть сходи.

– На хрена еще?

– Ну, мало ли что. Знаешь ведь, самолет – это такая штука. Дай-ка я, на всякий случай, еще раз все проверю.

один солдатик среднеазиатских кровей, видимо не сопоставив свою скорость с силой трения на обледеневшей крыше, резко сменил направление перемещения с горизонтального на вертикальное. Попросту говоря [бах]нулся вниз. Летит, глаза широкие стали, лопатой вертит (всё по уставу: умирай, но оружия не бросай), рот открыт, орёт, наверное от удовольствия. Высота этажа три будет или около того. Внизу сугроб, который он сам же и нагрёб. Бу-уултых туда. Вылез, стоит отряхивается. Прибегает сержант, руками машет, что-то кричит, мне не слышно, видимо поздравляет с удачным приземлением или замечания по технике полёта выдаёт.

Действие второе: картина та же, действующие лица те же. Добавилась маленькая деталь: узкоглазого Икара привязали верёвкой за пояс. Техника безопасности, б%я. Чистят они, чистят. Дальше — дежа вю.

Этот индеец среднеазиатских прерий снова поскользнулся. Снова летит, снова лопатой вертит. Присугробился. Снова вылез, отряхивается.

А как же верёвка, спросите вы?

С верёвкой всё нормально. Хорошая верёвка, крепкая, прочная, тонну выдержит. Только привязана одним концом — за солдата.

в марте 1944 года овладели островом.

Йокои, как и все солдаты, принял воинскую присягу в которой было сказано, что солдат императорской армии не имеет права сдаваться на милость победителю и должен сражаться до смерти. Это требовал император, это изо дня в день твердили офицеры и он верил им как и тысячи японских солдат.

Когда американцы захватили остров он не сдался и, следуя присяге, вместе с десятком выживших солдат, ушел в самую дикую и неприступную часть острова, где они обнаружили удобную пещеру и обосновались в ней. Спрятав в пещере оружие они стали дожидаться возвращения японской армии.

Шли годы, армия не возвращалась, постепенно умирали друзья Йокои. Вскоре их осталось трое, да ещё случилась беда — жуткий ураган обрушился на остров, сметая все плодовые деревья. Пищи осталось лишь на одного, пришлось бросить жребий. Соити выйграл, а остальным пришлось перебраться в другую пещеру. В течении нескольких дней они умерли, отравившись ядовитым плодом федериковой пальмы.

Йокои остался совсем один. За восемь лет он не обмолвился словом ни с одним человеком. Иногда он видел островитян, но тщательно прятался от них, так как их было много, а японскому солдату нельзя сдаваться в плен ни при каких условиях. Сети и капканы, сделанные из подручных средств, обеспечивали его пищей. Одежда истлела и Соити пришлось делать ее из подручных средств — пальмовых листьев и коры, благо до войны он был портным. Но ему на это было наплевать, лишь оружие бережно хранилось и смазывалось все эти годы, ведь в любой момент на остров могли вернуться японские офицеры и приказать ему идти в бой. Долгие годы он жил в джунглях избегая малейшего контакта с местным населением и лишь в 1972 году его схватили два местных парня когда он ловил рыбу в реке. Этого странного старика в странной одежде они отвели в свою деревню. Йокои сгорал от стыда — шутка ли его, японского солдата, присягнувшего императору, что он никогда не сдастся, взяли в плен какие-то крестьяне. Он знал, что его ждет, но ничего не мог поделать. Офицеры не раз и не два ему твердили, что в случае поимки его сначала будут долго пытать, а потом казнят. Так что он морально уже был готов к смерти, склонил голову, сложил вместе ладони и медленно брел на казнь.

Однако рыбаки отвели его не к палачу, а в полицию откуда его отправили в больницу. Поняв, что его не убьют он прежде чем отправиться в больницу вместе с одним из рыбаков отправился обратно в пещеру, где выкопал останки товарищей и сложил их в небольшой мешок с который не выпускал из рук даже на аэродроме. В больницу ему все таки лечь пришлось, на обследование. Однако он оказался совершенно здоров, несмотря на худобу. Уже на следующий день его навестил японский консул, которому пришлось отвечать на множественные вопросы Соити, которые у него скопились за двадцать восемь лет. Прежде всего он узнал, что война уже давно закончилась, Япония проиграла, а от новости, что Япония и США ныне союзники и партнеры у него вообще голова пошла кругом. Лишь узнав, что Рузвельт давно умер, он впервые улыбнулся. Японское правительство послало за своим забытым солдатом гигантский авиалайнер. В аэропорту его как героя встречали десятки тысяч людей. Император, верность которому он сохранял все эти годы, даже отправил ему приветственную телеграмму, а военное ведомство выплатило жалование за двадцать восемь лет.

Удивительно, насколько можно промыть человеку мозги.

© DI HALT

новоиспеченным бойцам спецназа ГРУ, что их натаскивали не зря. Им была поставлена учебная задача – организовать засаду на колонну, состоящую из грузовика и машины сопровождения, которые двигались по дороге. В автомобиле сопровождения как раз и сидели экзаменаторы.

Устроили засаду на пустынном участке трассы, приготовились для встречи «гостей». И вот машины уже приближаются, еще немного и вступать в бой. Но надо же было так случиться, что на пустой дороге между грузовиком и джипом нахально встрял «Жигуленок» с каким-то пенсионером за рулем. Руководитель группы ругнулся, но делать было нечего – не отменять же засаду из-за одного«Жигуленка».

Засада подразумевает этакий трах-бабах: грузовик учебно подрывается на взрывчатке, далее всю кавалькаду обрабатывают сильным огнем из всего, что может стрелять. Палили холостыми, а те имели в отличие от настоящих, еще и большую шумность, да и дыма порохового давали изрядно. В один миг мирный участок трассы превратился в настоящий ад.

После того, как было учебно уничтожено, все, что могло даже теоретически ответить в ответ, в дело вступила отдельная группа, как я понял из рассказа Ильи, это была «группа дострела». В ее функции входило добивание раненных и уцелевших, а также изъятие документов. Вышли, выполнили задачу – разумеется, учебно. И тут вспомнили про того несчастного водителя «Жигули», который на момент нападения также тормознул между грузовиком и джипом. Вся расправа происходила на его виду. Он наблюдал за ликвидацией военных непонятными людьми в максхалатах широкими глазами, пребывая в ступоре.

Решили подойти к нему, посмотреть, как он там, успокоить, если надо, объяснить, что тут идут учения. Не удалось. Едва пенсионер завидел, что группа чистильщиков закончила добивать, обыскивать и, переключив внимание, направилась в сторону его автомобиля, он втопил газ до упора. Его жигуленок мгновенно вырулил из-за грузовика, буквально за секунды уйдя в точку. Интересно, что вообразил себе этот человек и что потом рассказывал своим знакомым за рюмкой водки?

ЗЫ: Группа экзамен не сдала. Дедок оказался проворней.

у нас из-за узбеков. Было их в нашей роте человек тридцать, отсюда и проблемы, ну, как проблемы… они собирались оптом и регулярно нас били, и от этого, естественно, у нас бывали проблемы…

Грузины держались друг за друга, казахи тоже не давали себе в кашу плевать, а вот за нас, русскоукробелорусов, некому было заступиться. Мы никому не были нужны, даже самим себе, вот и терпели регулярные набеги от тамерланова войска.

Самое большее, что мы могли выставить – это человек десять (У остальных наших воинов возникали неотложные дела…) Вот и получались не эпические битвы, а доказательство преимущества среднеазиатского образа жизни.

Но вот, месяца полтора спустя, на пороге нашей казармы появился Он.

Ростом не особо высок, но метра два в нем, конечно же, было, может, чуть больше.

Голова огромная ,как у коня, пузо выпирает и ,если отойти подальше и посмотреть издалека, то по пропорциям кажется, что он маленький и толстенький, но как только к нему приближался обычный человек, то от их сочетания становилось понятно, что в этой жизни, не все еще нам понятно…

Родом он был из глухой белоруской деревни и носил гордую фамилию Потоцкий.

По натуре был он человеком ласковым и стеснительным, и это как раз не удивительно, ведь иначе какой-нибудь любвеобильный кроманьонец так бы и не осмелился приблизиться к неандертальцу - далекому предку нашего Потоцкого по женской линии.

Потоцкий почему-то панически боялся любого начальства, даже сержантов, он был медлительным и совсем неспортивным человеком, но при массе в двести килограммов и силе, как у оборотня – это были абсолютно не его проблемы.

Командир части называл нашу роту бандеровским отрядом. Представьте себе - рота солдат, позади которой марширует гигантский человек, одетый в черный зэковский бушлат, серые брюки, на голове -маленькая тюбетейка в виде солдатской шапки, а на ногах - сапоги с разрезанными сзади голенищами. Из всего необходимого обмундирования, на складе только и оказалась шапка и кирзы сорок восьмого размера, а остальное – в чем забрали в армию, в том месяца три и служил, аж пока не пришла из округа сшитая на заказ гулливеровская форма.

Не знаю, почему, но мы с ним как-то сразу сдружились, хоть поначалу я опасался приближаться к этому огромному человеку, мне очень стыдно, но я боялся, что он меня укусит, если вдруг сойдет с ума. Вам это, наверное, покажется смешным, просто вы Потоцкого не видели. А вот дрессировщики львов меня поймут…

Первый раз он удивил меня, когда рота получала на складе толстые солдатские лыжи для кросса. Нескольким счастливчикам не хватило и они отправились в теплую казарму ждать возвращения уставших героев-лыжников.

Время поджимало, скоро на старт, все подгоняют крепления и цепляют к ногам тяжеленные дрова, а Потоцкий зудит мне над ухом со смешным белорусским говорком:

- Ой, мамочки, ой убьюсь я на этих прыдуркаватых лыжах, я же сроду на них ня ездиу. Ой, шо са мной будзе…

Вдруг за спиной послышался громкий треск, от которого я подпрыгнул – это мой огромный друг незаметно сломал свою лыжу пополам, просто держа ее поставленными рядом ручками. Я пробовал потом переломить такую дровыняку об колено, неа, не смог.

Время шло, и рано или поздно, но Потоцкий должен был нарваться на тамерланово войско из тридцати сабель…

И этот день настал.

Обед. Наш богатырь возвышался с краю стола и привычно держал миску за дно, как блюдце (так ему было удобнее), напротив Потоцкого сидел свирепый узбек – главный батыр и предводитель их войска. Батыр решил - «пора», схватил черпак и начал трясти его перед огромным добродушным лицом белоруса, выкрикивая всякие тюркские ругательства…

Гигант промолчал, опустил глаза и молча продолжил есть дальше. Тут и батыр, довольный произведенным эффектом, отложил черпак и тоже вернулся к трапезе.

Внезапно (хотя слово «внезапно» придумано не для динозавров) Потоцкий улучил момент и дал узбеку отцовского леща.

Батыр, даже не ойкнув, рухнул лицом в тарелку, обрызгав супом всех за столом.

Крики! шум! угрозы! Земляки вынесли тело батыра на улицу, только там к нему вернулось сознание.

Я, как и все русобелоукраинцы нашей роты, понимал, что жить нам осталось примерно до ужина, да и хрен с ним, не впервой, но что это за лещ такой, от которого человек напрочь выключается?

И Потоцкий еще раз продемонстрировал этот фокус на солдатской миске, тут все встало на свои места. После леща по дну, миска навсегда потеряла симметрию и сделалась неустойчивой, как будто грузовик проехал.

Вечером мы сидели в полупустой казарме и тихо беседовали. В воздухе пахло кровью, да и ощущения мерзкие – не поймешь, то ли жарко тебе, то ли холодно. Страшно, одним словом.

Весело и беззаботно было только чудо богатырю и он болтал без умолку о разных гражданских глупостях. Я попытался вернуть его на нашу грешную татаро-монгольскую землю:

- Видимо, сейчас придут узбеки тебя бить. Ну, и нас, четверых, заодно. Надо бы приготовиться как-то…

- А чего там готовиться, как придут, так и наполучают ляшчей, как сьоння в столовой. Я, кстати, часто дома драуся дярэуня на дярэуню. Ох, и весело было. Придет ко мне одна дярэуня, даст деньог, и я иду с ними лупить тамтую дярэуню. А потом наоборот – те собрали деньог, заплатили мне, и мы идем лупцевать перших…

Но веселее от этого святочного рассказа нам не стало. Видимо, наш бандеровец не очень себе представлял коварных азиатов в количестве тридцати штук.

Ну, вот и все.

Топот сапог, сквозь лес коек мы увидели вражье войско. Узбеки стояли в центральном проходе и гортанно выкрикивали:

- Патоски, выхади, шакал, убивать тебя будем!

Потоцкий поднялся с табуретки и направился к ним, с трудом протискиваясь между коек.

Мы вчетвером встали и обреченно поплелись за ним.

Белорус оглянулся и спросил с улыбкой:

- Ой, а вы ж куда? Щидите тут, шобы я вас случайно не зачапиу. Щидите ,гавару!

Мы послушно сели, а дальше начались живые картинки из русских эпических былин.

Илья Муромец подошел к воинству поганому и сказал:

- Шо, чурки не русские, приперлища?

Самый могучий Челубей еле доставал Муромцу носом до [м]ляхи ремня.

И тут началось – все тридцать бусурман с гиканьем кинулись на Богатыря со всех сторон, пытаясь его расшатать. До лица, конечно, никто достать не мог, поэтому их азиатские кулачки уютно тыкались богатырю в огромный живот, как в подушку.

Самое дикое, что Потоцкий смеялся. Ему было весело!

Ситуация становилась патовой, Муромец их не только не бил, но даже не воспринял всерьез, а визгливое войско Батыя безрезультатно раскачивало богатыря, будто дошколята борются со своим игривым отцом.

В конце концов, Потоцкому это наскучило, и он решил освободиться от этих гигантских пчел. Богатырь хватал врагов за ремни, бережно отрывал от пола и откидывал от себя метра на два. Сразу по двое. При этом он счастливо хохотал и комментировал:

- Потешные вы, чурки, как дети малые. Летите уже, поигралищя -и буде…

Бусурманское войско пришло в замешательство, первый раз в жизни их неистовый бой превращался в балаган.

Тут кто-то из них вспомнил про ремень, извернулся и достал богатырю пряжкой до лица.

Потоцкий издал рев, как из ночных джунглей, резко выхватил обидчика из толпы и только теперь, включив всю свою звериную дурь, двумя руками забросил его вертикально вверх. Узбек с глухим ударом встретился с высоким казарменным потолком и посыпался вниз вместе с разбитыми лампами дневного света.

Потоцкий ,как цирковой лев, прорвавшийся на зрительские трибуны, сеял панику и разрушения. Лютые враги моментально превратились в пингвинчиков, которые с пробуксовкой сваливали от вертолета. Потоцкий хотел уничтожить всех, но, к счастью, так никого и не поймал.

Несколько секунд - и казарма опустела. Один особо впечатлительный узбек даже бросил табуретку и попытался выпрыгнуть вслед за ней в разбитое окно…

Муромец вернулся в наш угол, мы слегка напряглись (черт его знает, как у неандертальцев с торможением…) Он сел на свой табурет, пощупал вспухшую губу и сказал:

- Эх, перестарауся, боюся я, шо чурки все ж таки заложат меня сержантам.

Хлопцы, може у кого жеркало есть глянуць на свою рожу?

созера поздно, ехать обратно на станцию было неохота, и решили заночевать в тепловозе. Я лег водной кабине, он в другой, предварительно повесив сушиться свои белые трусы в моей кабине, таккак у меня работал обогреватель. Рано утром открывается дверь в кабину, вваливается командирчасти, голодный и злой, видать срочно вызвали, ехал всю ночь. Вставай, говорит, садись зауправление, заводи тепловоз, сейчас генерал придет с проверкой, и дай что-нибудь пожрать.

Открыл я ему консервную банку с рыбой в масле, и он начинает судорожно есть, размазывая маслопо лицу. Я завел мотор, высовываюсь в окно, смотрю, а генерал уже подходит к тепловозу. Делаю знак командиру части, что мол сейчас генерал в кабину зайдет.

Тот выкидывает банку в окно, хватает лейтенантские трусы, быстро вытирает ими масло с лица игуб, а так как дверь в кабину начинает открываться, вытягивается в струнку, одновременно прячатрусы в карман. Заходит генерал, я мелко трясясь от смеха пытаюсь встать, но генерал говоритсиди, ты за рулем, и уводит командира из кабины. Тут же заходит лейтеха, где говорит моитрусы, а я ему: Сам командир части вытер ими рожу, он сейчас на улице с генералом, иди у негоиз кармана забери, только у генерала спроси разрешение!

Типа аэробусов. Только для десанта. Ил-76, кто знает. Я согласно ВУС – штурман. Хотя, какой из меня штурман – одно расстройство. Студент. Но пришлось.

Кормили знатно. Это обнадеживало.

Голубой карантин называлось. В том смысле – для летунов.

Обмундировали. Портянки. Сапоги – в самый раз. Гимнастерка большеватая.

Размера на три. Или пять. Времен немецкой компании. Почти новая – совсем без дырок и без погон. Для «партизан». Напоминало игру «Зарница». Была такая у пионеров. И я в ней – как есть «партизанский штурман». В зеленой форме. Потому как летун.

Нормальные курсанты издевались издали. Дразнили пиджаками. Оно и понятно. Кто ж эту толпу, в том смысле, что «партизанский» строй, всерьез воспринять мог?

Но гонору много – молодость плюс понты. Студенты, одним словом. Почти детский сад.

Короче, приняли нас. Приодели. И явились отцы-командиры. Выматерили. То есть вразумили. Вывели на плац. Исторический.

После бунта 1825 года мятежные полки погнали прочь из столицы. На все четыре стороны.

Только, когда: кого надо – казнили, кого надо – сослали, и ажиотаж спал, придворные, те, что побашкавитей, враз смекнули: «Кто ж теперь Царя охранять станет?! »

Послали гонцов. Какой полк куда дошел, там и осел. Вроде как у столицы под боком. А все ж таки далеко.

Так что остались в наследство авиаторам мощеный плац, склад инвентаря – на самом деле – полковая церковь и обелиски вокруг. С графскими титулами. Казармы. И еще – офицерское собрание – местный клуб, он же – танцпол – главная достопримечательность. С полным комплектом: лейтенанты в парадной форме, курсанты на выпуск, девицы с военной выправкой, и мы –

«партизаны». Совершали вылазки. Согласно статусу. Оправдывали, значит.

Была там одна красотка – ох, знатная! – мордашка, ножки, волосы до попы.

Ну и попа, конечно. Эля. Девушку так звали. Дочь комполка. Кто ж знал?!

Спартизанил я ее. С первой попытки. Думал, диверсию провел на личном фронте. Обрадовался. А зря!

Говорю же: женщина – прелесть. Валькирия. Недостаток единственный, но главный – меры не знала. Ни в чем. Так что полный курс – до утра уснуть не мечтай. А утром – тем более.

Мужчины после таких ласк должны умирать от любви и совершать разные героические глупости. Я же тупо спал.

Первый раз уснул на парашютном складе, и наш курс два часа искал меня по всей территории. Обнаружил комвзвода. Тот еще до института долг Родине отдал. Опытный, значит.

Он тряс меня за плечо и орал:

«Вставай-сволочь-сколько-ты-будешь-пить-мою-кро-о-о-овь-! -! -! » Поднял и погнал к самолетам.

Процесс парашютирования выглядел просто. Вначале все дрожали. Потом вскакивал выпускающий. Орал:

– Прыгай, чувак! – цеплял крюк и выкидывал все равно кого.

Остальные летели следом.

Из прочего пейзажа помню, что ремни парашюта как-то сошлись у меня внизу живота на манер кровельных ножниц. А потом искры из глаз и – почти сразу

– вот она – земля родна.

То, что ноги теперь лучше бы вместе, и хорошо бы согнуть в коленях, вспомнить я не успел. А жаль!

Шарахнулся так, что язык чуть не выплюнул. Даже выругаться не смог, поскольку для этого легким требовался воздух.

– Ох…

– Охх…

– Охххуууу…, – выдавил я, забыв, чем там это надо продолжить.

Тут примчал наш комвзвода. И опять за свое:

– Вставай, сволочь!

– Уйди, – говорю, – умирать стану.

Видит – не шучу. Сжалился. Он, вообще, молодец. Парашют мой собрал и под живот мне же засунул. На случай ветра. Чтоб потом нас с парашютом по всему полю ловить не пришлось. Говорю же, опытный был комвзвода.

Настоящий боец! Исключил момент виндсерфинга на свежей пашне.

В часть двигались пешим строем. Никогда не думал, что можно хромать на две ноги одновременно.

Второй сон – богатырский – сморил на матче. Бились в футбол с курсантами. Хотели блеснуть. Я стоял на воротах. Умудрился закемарить, не смыкая глаз. Впрочем, играл не хуже многих – когда мяч попадал в цель, то есть в меня – отбивал его непременно. Но голов нам все равно набили.

Наш комвзвода – свой же парень – вынес порицание. Калечить не стал.

Перевел в нападение.

Тогда же я вник в смысл слова «глиссада». После того, как шарахнул по мячу. И именно на ней (глиссаде) оказался велосипед с женой нашего комполка. Тетку снесло с колес в ближайший лазарет. А муж ее положил на меня глаз. В том смысле, что назначил ВРИО Начбани. До сих пор не могу понять: из мести или в благодарность.

На завтра была война. То есть учения. То есть мы полетели.

На всех в кабине места не хватило. Меня в трюм отправили – в виде десанта. Наш борт пристроился в хвост ведущему, набрал семь тысяч. Лег на курс.

От спутной струи самолет покачивало. Так чуть-чуть. Я вот даже ходить мог. Если на четвереньках. Осмотрелся, обжился чуток. И сам себя складировал в стопке матрацев. Три снизу, два сверху – весь командировочный запас экипажа. Там еще волейбольный мяч прилагался. Но я оставил его на потом. Парашют отцепил, чтоб ворочаться не мешал.

Уснул, понятное дело.

Часа через три полк вышел на цель. Самолеты снизились до двух сотен метров, сбавили ход, распушили закрылки. Раскрыли рампы. Будто взапрвду десантируют. Тут и звук пошел.

Сирена взревела. Пора, мол, ребята.

А я в трюме – как бы десант.

Проснуться не смог, но вскочил. В виде зомби.

Вокруг черт знает что: пещера; темно; двигатели воют, сирена визжит. И свет в конце тоннеля. Рванул туда, словно в рай.

Спасибо борттехнику и штатному расписанию. Парню по службе положено в трюме сидеть. Рампу открывать, закрывать. И вообще за десантом присматривать.

Ох, и крыл лейтенант! Уши заворачивались! Силой слова меня удержал. Не дал к хвосту приблизиться и с борта выпасть. Повезло мне. Не совершил трагический полет.

Вернулись все.

Экипаж происшествие переварил, помолчал угрюмо. Бить не стал. Так, пнули пару раз – для профилактики.

Говорят: «В баню тебя послали?! Вот и дуй туда на хрен! » И много еще разных идиоматических выражений по поводу того, чтоб молчал в тряпочку.

Не дай бог до начальства дойдет!

Так что прибыл я на следующее утро принимать обязанности: ключи и пару узбеков, в качестве истопников. То, что узбеки по-русски ни гу-гу и бани до того в глаза не видели, как бы само собой разумелось. Еще они умели петь свои узбекские песни, курить анашу и растворяться в пространстве.

Курнут пару раз и растворяются. Проспал момент – сам печь топи и полы мой. А что делать, если у тебя в подручных пара джинов?!

Но я тоже парень – не промах. Притерся кой-как. Адаптировался.

Местные офицеры по-настоящему любили две вещи: выпить и баню.

Парились по царски. С огоньком и коньяком. Гвоздем программы был сибирский способ. Это, когда мужик мазал себя медом, что твой тульский пряник. Потом сыпал солью.

Зачем соль – я не понял. Решил – из фанатизма к Добрынину. Но мне пояснили – метод от пращуров. То есть Добрынин, конечно, древний. Но не до такой степени.

В результате это все с медом и солью отправлялось в парилку, и там нивелировалась разница между баней и долиной смерти. Из кожи начинали бить гейзеры. Открывались поры. Даже те, которых не было.

Мужики кряхтели. Краснели. Являлись из парной как витязи ада. Очень волнующе.

Извергнутую влагу компенсировали пивом. Как полагается. Под разговор.

Так что выходило – весь мой банный месячник я был сплошным носителем народных традиций и участником важных бесед: про политику, футбол и на темы женского пола.

Полковые жены слыли чем-то вроде породистых лошадей. Их холили. Лелеяли.

И использовали по назначению. Чтобы скакать.

Ответственный по курсу рассказал мне грустную историю. О том, как однажды «отправился в командировку». На неделю. К боевой подруге. В соседний двор.

На третье утро вышел вынести мусор, заболтался с приятелем и явился домой, как был – с ведром и в тапочках. За что благоверная – женщина, между прочим, строгих правил – нанесла ущерб его мужскому достоинству в количестве двух шишек на лбу, фонаря под глазом. И еще сотрясением там, где гипотетические мозги. Потому как действовала масштабно: чугунной сковородкой с длинной ручкой. Чтобы не промахнуться.

– Хорошо еще я попался! – подвел итог. – Другой бы и вовсе сдох. Такие они у нас. Ничего в рот положить нельзя!

Загрустил. Пошел кряхтеть и париться.

Женских дней в бане не было. Им полагались ванны и домашний уют.

Раз в неделю мылась рота обеспечения в количестве одного взвода, и с ними мордатый прапорщик. Для порядка.

Народ радовался. Поход в баню – почти самоволка. Гремел шайками.

Зубоскалил. Орал про Маньку-косую, которую знали все и, судя по всему, довольно подробно.

Прапорщик на это хмурился и выписывал для дезинфекции двойную дозу хлорки.

Назавтра приходили курсанты. Морщили носы. Типа хлорки никогда не нюхали. Вели себя сдержанно. Будущие офицеры, как-никак.

Потом уже и наши выбирались. Соблюсти гигиену. Я им пиво подтягивал.

Свежие веники. Раков. За что сразу перекочевал в уважаемые люди. Даже наш комвзвода меня отметил: ВРИО Начбани как-никак.

По выходным являлся комполка со штабом.

Серьезный мужик – кряжистый. Суровый. Настоящий полковник.

Командирил уже давно, но ни обелиска на плацу, ни генеральских звездочек на погоны пока не вышло. От вечных мыслей на эту тему имел он суровую складку между бровей, мелкие зубы и сложный взгляд, от которого подчиненные всегда робели и ежились. Даже в бане.

С рядовым составом связей, понятно, комполка не поддерживал. В либерализм не играл. Парился по-командирски. Никому кроме замполита веником хлестать себя не давал.

Вот замполит – тот душевный был мужик. Нагрузится. Крякнет. Никогда не забудет. Подойдет, толкнет в бок:

– Угодил! Держи краба!

В первый раз, не выдержав его радушия, я поскользнулся и снес все шайки с ближайшей лавки.

Замполит расстроился: «Ослаб советский призывник! » Пригласил к столу.

Пригляделся. Решил, что пью я невразумительно, и преподал спецкурс.

Мастер-класс включал беседу о пользе военной службы, ящик пива и деликатесы в виде корзины раков.

Когда мы с замполитом все это уплели и выпили, пространство само растворилось во мне без всяких джинов. Спасибо узбекам – снесли в подсобку.

Там меня откопали подруги Эли. И в ходе невнятной попытки поднять в строй извели всю косметику.

Морду-то я потом почти сразу смыл. А вот, что с ногтями делать, понять не смог. Пришлось до вечера в кустах отсиживаться.

Следующую ночь я провел, шлифуя искусство удаления лака с ногтей драчевым напильником.

Выспаться не удалось. Эля обиделась. Военные сборы неслись к трагической развязке.

И тут я опять уснул. Наверно, с расстройства.

Вырос-то на море. Воду любил. Даже дремал в ней порой. Особенно при небольшой качке.

Баня наша в аккурат на берегу реки примостилась. Это я к тому, что от парной мостки прям до воды проложены были. Чтоб, кто желающий, мог сразу заплыв устроить.

Вот и полез я. Плюхнулся в реку. Лег на спину. Солнце пригрело.

Разморило. И начались сны: о валькирии Эле, ее отце-командире и моем счастливом от них избавлении. И такая радость пришла, что вспенились воды, и вострубили ангелы на небесах. И возликовал я, услышав их трубный зов. И был послан куда подальше…

Сухогрузы на наших реках попадаются ужасно неуклюжие. Хуже трамваев.

Зато гудки у них очень даже громкие. И капитаны в выражениях – сплошные виртуозы. Второй раз от кончины спас меня наш могучий российский язык.

Матросы от досады метнули в меня спасательный круг, но я увернулся, отплыл подальше. Показал капитану, что он не прав. Тот мне тоже много чего показал и словесно присовокупил. Тормозить не стал. И на том спасибо. Говорю же, неуклюжие у нас сухогрузы.

Прибился я к берегу. Лег на мостки. И так грустно мне стало! Что ни говори, пережил месячник упущенных возможностей. Из самолета не выпал.

Под пароход не попал. Разве что – под каток в юбке... Так ведь тоже без перспектив! Не фарт…

«Голубой карантин», – одно слово.

вчетвером поехали искать чего-нибудь на свои задние части тел. в район Старого Арбата около 21.00. Мой сослуживец, товарищ прапорщик Сергей (имя изменено), 1м. 70 см, весьма крепенький, для примера он поднимал за задний мост ВАЗ 2106 от земли на полметра, уже слеГка пьяненький шел и возмущался тому, что так мало народа гуляет в такую прекрасную погоду.? Тут на беду нам навстречу из какого-то закоулочка появился цыганский табор, чел. 10-15 с ручным медведем на цепи, цепь была намотана на руку одному из цыган?

Чем-то "Миша" тов. прапорщику не понравился?

То ли слишком лохмат был, то ли когти на лапах не по уставу были острижены?

Когда Миша поравнялся с Сережей, последний неожиданно даже для нас со всего размаху въехал Мише в челюсть? БАМ!!!

Миша от такой вежливости ох#?л и присев на задние лапы с диким ревом помчался в сторону метро, позабыв про пристегнутого к нему поводыря.? И это бы ничего, да вот только Миша, кгхм, как это помягче сказать, покакал прямо под поводыря?

Здесь бы, как говорится, и занавесу упасть, да вот только цыгане подняли крик и разбежались, что не произвело абсолютно никакого впечатления на Сергея, вдобавок к этому он повернулся к двум сержантам - ППСникам и пристально глядя им в глаза, спросил:

- А Вас что-то интересует?

Ребята, смутившись, отвернулись, а мы в слегка шоковом состоянии пошли дальше, тогда нам было не до смеха?. :)

чехлами с армейским другом с лежащими рядом карабинами и дожидаемся прилета самолета зам. министра обороны СССР товарища Огаркова. Грядет большое совещание в штабе армии и утверждение особо секретного плана. Мы уже в курсе.

На первые подступы выдвинуты продвинутые во всех отношениях люди. Родители друга серебряные призеры СССР по одному из видов зимнего спорта, он тоже держит форму и ежедневно подтягивает меня. Бегаем по 3 километра в любую погоду по его методике. Я здоровею день ото дня ибо методика правильная. Впоследствии дочка друга победит три года подряд в соревнованиях "Айрон мен" во Флориде.

Наконец прилетает и выруливает персональный самолет Огаркова. Из него появляются офицеры обслуги в белоснежных техничках, стремянку устилают красной ковровой дорожкой. А у рулежки выстроена шеренга из автомобилей "УАЗ" и "Волг" у которых стоят генералы и полковники из штабов и частей армии. Зам. министра с достоинством вышагивая и окруженный свитой выдвигается к ним для приветствия. В тоже время со стороны гражданского аэропорта замечаем движущийся неопознанный объект. В той зоне выставлено несколько наших армян, но объект пересекает беспрепятственно это заграждение. Мы уже в состоянии его разглядеть и наблюдаем приближающийся к автомобильной шеренге мопед.

Огарков тем временем проходит мимо строя высоких чинов, здороваясь с каждым за руку и перебрасываясь парой слов.

Наконец свита доходит до последней "Волги" и церемония приветствия почти заканчивается, но не совсем. За "Волгой" оказывается прапорщик у мопеда. Пьяный в дупель он протягивает маршалу "краба" со словами:

- Здорова были!

Огарков слегка ох[рен]евает, но реагирует молниеносно:

- Десять суток ареста!

Обслуга тут же хватает бедолагу под мышки и забрасывает в первый же подвернувшийся "УАЗик", за прапором следует мопед. Генеральские авто выстраиваются в колонну и начинают движение в направлении штаба армии. Во главе колонны "УАЗик" с торчащими из-под брезента ногой в яловом сапоге и колесом мопеда.