Это было где-то в конце прошлого тысячелетия, когда наука сильно уступала квадратным метрам по рентабельности и любой институт логически превращался в арендодателя. На вахте сидела бабушка со списком организаций из полусотни строчек, из которых 30 торговали чем попало, 18 толкали сомнительно полезные услуги, а 2 числились
научными (впрочем одна из научных умудрялась приторговывать линолеумом).
Как мы туда въехали, то отдельная история, там участвовали ящик коньяка и человек по фамилии Гвоздь, но вообще мы занимались обслуживанием кассовых аппаратов. Но история не про это. В конце коридора был офис с табличкой «Лаборатория 214», и там сидел Профессор.
Звали его Петр Семенович, лет 70. Портфель, потрепанная шляпа, а главное - белый халат. Вы видели человека в белом халате в девяносто восьмом году? Вот и я не видел, кроме как на нем.
Приходил он, очевидно, раньше всех, а уходил позже всех. Этот логический вывод основывался на том, что никто не видел ни того, ни другого.
К нему в институте относились как к иконе. Наши курили прямо в коридоре, у окна, но когда он шел мимо, сигареты почему-то прятали за спину. Витька, который через стенку торговал китайскими фенами, при нем не матерился. При мне матерился, при налоговой матерился, при нем нет. На все двери в коридоре вешали объявления, расписания, «ушел на склад, буду в три». На двести четырнадцатую никто никогда ничего не вешал.
Версий было две. Первая: он доводит до конца что-то начатое при Союзе, и когда-нибудь оно выстрелит. Вторая, попроще: он там что-то сторожит, какой-нибудь прибор, который нельзя выключать.
Осенью мы скинулись и купили ему электрический чайник. Не то что бы он просил. Просто у него был кипятильник, а кипятильник в институте, где проводка помнит Хрущева, это, знаете, лотерея. Лампы и так мигали.
На новый год мы накрыли у себя небольшой стол, позвали весь этаж, Петр Семенович тоже пришел. И я поднял тост, сказал, что все развалилось, все торгуют, а человек ходит и работает, и нам всем должно быть за себя стыдно. Мужики зашумели, все чокнулись. Он тоже чокнулся. Молча.
В феврале мы разрослись, стало тесно, и я пошел к зампохозу. Мол, Валентин Борисович, мне бы еще комнату на этаже.
- Двести десятая свободна.
- Двести десятая сырая. А двести четырнадцатая когда освободится? (спросил с умыслм, хоть узнать чем занимается столько лет скромный труженик науки Петр Семенович)
- Двести четырнадцатая занята. Договор до декабря.
- Так там же… Ну, институт же там сидит?
Валентин Борисович посмотрел на меня поверх бумаг и сказал фразу, которую я запомнил дословно:
- Молодой человек. У нас тут не наука. У нас тут метры.
- А кто арендатор?
- Физическое лицо. Такой же, как вы. С девяносто второго года платит вовремя, ни разу задержки.
Я сел на стул, хотя меня не приглашали.
- А чем он там занимается?
- Ничем. Сидит.
Я взял бутылку и пошел к нему. Не сразу, дня через три, но пошел. Он открыл, посмотрел на бутылку и убрал ее со стола на подоконник. Мол, потом.
Внутри я был первый раз. Двенадцать метров. Стол, два стула, шкаф, приемник ВЭФ, стопка газет с кроссвордами, наш подаренный ему чайник. На подоконнике три банки с рассадой, помидоры. На стене пожелтевший календарь с видом Ялты.
- Петр Семенович. Я сегодня узнал, что вы комнату снимаете.
- Снимаю.
- Просто снимаете для себя?
- Да. Сто восемьдесят рублей. Отопление, вахта меня знает, туалет в конце коридора, в котельной душ есть.
- А дома?
- А дома дочь, зять и двое внуков в малосемейке. Зять безработный.
Я поднял глаза на дверь. Стало видно, что табличка «Лаборатория 214» прикручена четырьмя новыми шурупами, новенькими, желтыми.
- А как же табличка? . .
- На пятом этаже валялась. Их там штук сорок. Хочешь, сходи себе возьми.
Я допил чай. Все у меня уже сложилось в голове, кроме одного.
- Петр Семенович. А халат тогда зачем?
Он снисходительно посмотрел на меня.
- А ты бы мне без халата чайник купил?
