Семейные истории #бабушка

было бросилась целовать сватье руки в благодарность за то, что «её непутёвая дочь наконец-то пристроена», свекровь попросила перевести маме с английского:

- Ах, как повезло нашему сыну вытащить лотерейный билет в лице вашей дочери: не просто умная, а ещё и такая красивая!

Мама начала ловить ртом воздух и тяжело дышать.

- Что с мамой? - забеспокоилась свекровь.

- Что с тобой, мама? - перевела я маме с английского.

- Мне просто очень непривычно слушать такое от свекрови про невестку- пролепетала мама, всё ещё находящаяся в состоянии шока.

Когда много лет назад папа привёз знакомить мою маму со своей матерью, то последняя бросила сквозь зубы:

- Где ты откопал эту рябую? Зачем она тебе?

И мама это услышала. Она была огненно-рыжая и вся в веснушках. Веснушки были даже на губах, но мама была при этом кинематографически красива. Мама не знала о том, что она красива: «девочке нельзя говорить, что она красивая, чтобы она не выросла [м]лядью».

Мама очень старалась понравиться свекрови: каторжно работала в огороде, поднимала два вместо одного мешка картошки, каждый день мыла ледяной водой из колодца полы в доме, полностью взяла на себя кухню, но баба Люба оставалась снежной королевой: рябая и рябая, её обесценивание было непоколебимым.

Потом моя «рябая» мама досматривала свекровь-снежную королеву в нашей крошечной квартире, убирая из-под неё всё, чем та была наполнена по отношению к маме. Снежная королева умерла, так и не сказав своей «рябой» невестке спасибо.

Хорошо, что семейные сценарии можно и нужно переписывать. В большинстве случаев- через кровь и слёзы, под гнётом неподъёмного чувства вины, что «ты идёшь против рода своего», но их можно и нужно переписывать.

У меня ушло много лет и сил на то, чтобы переписать женские роли в сценарии моего рода. Роли девочек-крестьянок, у которых был незавидный старт: без паспорта, без точной даты рождения, и практически без выбора. Мама, считающая, что ценность женщины в том, сколько мешков она может взвалить на плечи. Бабушка, ставшая снежной королевой, чтобы выжить.

Иногда мне бывает жаль: как же долго я крутилась, как мне казалось, вхолостую. Но когда я смотрю на свою дочь, я понимаю, что всё-таки- не вхолостую. Всё-таки у дочери был совсем другой старт. И это, пожалуй, лучшее, что я могла для неё сделать. Любить её без условий и всегда говорить ей об этом.

Из-за карантина мы сейчас реже видимся с мамой Джерри (так зовут свекровь). Последний раз мы виделись на день матери. Она подъехала ко мне в своём инвалидном кресле, попросила наклониться к ней и сказала тихо, чтобы никто не услышал: спасибо за твою любовь к моему сыну.

Я рассмеялась в ответ: he made it very easy for me (он упростил мне задачу).

Не так давно женщину моего рода оценивали по количеству мегатонн картошки, которые она способна взвалить на плечи. Сегодня её ценят по количеству мегатонн любви, которую она способна дарить.

это - конец жизни. Все усугубляет еще то, что на любом форуме, куча именитых психологов и специалистов, но в реальной жизни, психолог из "обычного" родителя - как из говна пуля: "А ну быстро пошел к врачу - все время сгорбленный и кособокий сидишь за телефоном! ".

А подростку только этого и надо - хорошую добрую войнушку с родителями, в этом все стороны - профессионалы. : -) И идут боевые действия без успеха, чем больше приводится аргументов, тем сильнее упирается молодое поколение. Уже и линзы отметены с ходу - у меня нормальное зрение и баста!

Видят родители - не победить врага, приходится, кривясь, идти на поклон, за тяжелой артиллерией.

Бабушка сечет фишку с ходу: "Не хочешь очки - да и не надо, мы лучше твои деньги, выделенные на это, на мой огород потратим. " (Что?! )

"Ты внучек, только завтра помоги, после моего окулиста продукты донести. " И внук, чертыхаясь, сидит в очереди к бабушкиному окулисту с большой сумкой, ждет когда бабушку примут. А вода дальше камень подтачивает:

- "Ты правильно, делаешь, что не сдаешься родителям. В очках ты бы сразу стал выглядеть старше, умнее, а так ты мне больше нравишься, мой маленький! "

- "А девочки щас вообще странные, нормальных парней не замечают, вон Верка с 3-го подъезда, с которой ты дружил, теперь бегает с этим очкастым... "

- "На другую тему, да давай! Я тут фильм, по книжке твоей любимой смотрела, "Гарри Поттер", хочу чтобы мне доктор такие же очки выписал - круглые. "

И размягчается внук, есть понимание, что и не против включить заднюю, только как? Но мало клиента размягчить - его надо добить серией точных ударов:

"А кстати... этот окулист, это мой старый знакомый, он может и твои шары проверить, только сразу говорю - денег у меня нет на твои очки, пенсия маленькая! ". Внук молча идет на убой. "Шары" конечно "посажены", еще и астигматизм, специалист поет тоже самое, что и родители. Но он в белом халате, уверен и пользуется страшными латинскими заклинаниями:

"Прогрессирующая миопия, астигматизм, в 20 лет с палочкой. Оправа как у Гарри Поттера? Конечно есть, только я могу до 17: 00 зарезирвировать - потом еще кто-то глаз положил. "

И охреневшие родители, не верят своим глазам: запыхавшийся сын с порога ревет: "дайте пожалуйста деньги на очки, надо быстрее, иначе продадут другому. "

скамейки, а в конце - всеобычная же, выкрашенная свежей бронзовой краской статуя Ленина, изображавшая вождя пролетариата в полный рост, с вытянутой впрёд правой рукой и со сжатой в кулаке кепкой. Было тепло и солнечно; вокруг носились совсем мелкие ребятишки, чьи мамы и бабушки наблюдали за ними, чинно рассевшись по периметру. На одной из скамеек расположилась небольшая - человека три - компания мужиков самого рабочего вида. Время от времени один из них опускал руку за спинку скамьи и совершал там какие-то манипуляции, после чего в руках у всех троих оказывались бумажные стаканчики из-под мороженого. В общем, самый обычный городской пейзаж.

И тут на алее появился ещё один персонаж, по внешности - типичный сельский конторский служащий низшего звена того времени: рубашка с короткими рукавами навыпуск, три недели назад глаженые брюки и сандалии, обутые на буро-зелёные клетчатые носки. Был он заметно "навеселе", но на ногах держался довольно твёрдо. Дотопав до клумбы, он обогнул её и вдруг остановился, уставившись на цветы. О чём-то угрюмо задумался... Через минуту лицо его просветлело: было видно, что он принял какое-то важное решение. В следующую секунду он уже рвал цветы - сосредоточенно, разборчиво, со знанием дела подбирая букет и ни на что постороннее не отвлекаясь. Продолжалось это довольно долго, и присутствующие развлекались от души: бабушки и молодые мамаши улыбались, а работяги и я ржали в голос. За всеобщим весельем никто не заметил, откуда возникли эти двое блюстителей порядка...

Всё вокруг смолкло... .

Когда мужичок, составив букет, наконец поднял голову и выпрямился, прямо перед ним - через клумбу - стояли и смотрели на него двое милиционеров.

Ситуация, казалось бы, была безвыходная - заметут за милую душу...

Меня до сих пор поражают его реакция и сообразительность: в один момент он делает разворот "кругом", в три стремительных длинных шага достигает памятника Ленину, и быстро, но в то же время как-то очень почтительно и торжественно, чуть ли не преклонив одно колено, возлагает букет к подножию постамента. После чего отсупает на один шаг и, скорбно опустив плечи, замирает - руки по швам -, склонив голову.

Тот из милиционеров, что был помоложе, сунулся было к нарушителю, но старший придержал его за локоть, сделав лёгкий отрицательный жест головой...

Ситуация, действительно, была щекотливая: с одной стороны - потрава налицо; а с другой - вещдок лежит в таком месте... Ну-ка, попробуй забрать цветы, возложенные к памятнику вождю мирового пролетариата - заработаешь по партийной линии, как пить дать, за святотатство. Да и самого нарушителя не больно-то ущемишь - всегда может сказать, что проступок был совершён в спонтанном и неуёмном сиюминутном порыве благодарности дорогому Владимиру Ильичу за организацию тем счастливого детства...

А хитрюга-нарушитель, втихушку и осторожно следивший между тем за действиями стражей правопорядка по их отражениям в мемориальной, чёрного полированного мрамора, доске с надписью "Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить! " сообразил, что сейчас его "брать" не будут, потихоньку выдохнул, незаметно переступил плетёнками, утверждаясь получше, и сам застыл памятником, всем своим видом давая понять, что скорбеть он собрался до победного конца.

Работяги на соседней скамейке снова начали откровенно скалиться.

Милиционеры тихонько посовещались вполголоса, после чего, улыбаясь, ушли.

Выждав для верности минут пять, в противоположном направлении рванул и сам скромный служащий (или кто он там был? ). Ему, скорее всего, пришлось в тот день выдержать ещё одно нелёгкое испытание - разговор с женой, да ещё и без цветов.

Цветы остались у памятника...

но не бывает разногласий, склок и ссор. Мы просто не заморачиваемся.

Ещё когда я ходила пешком под стол, мои немецкие родственники жили в Киргизии, в селе "Ленинское". Поселение немцев, во многих семьях дети до 6-7 лет даже не говорили по русски. В памяти остались чисто выскобленные дворы, дрессированные коровы)) и воспитанные псы. Когда родители меня привозили к Оме, а именно так все внуки и звали бабушку (перевод с нем. Oma - бабушка) и я вообще много лет считала, что это её имя, то как-бы попадала в другой мир. Взрослые тёти и дяди встречаясь на улице, разговаривали на непонятном языке и называли меня. . ЛИЛИСКИНДОМ. Дурацкая кличка какая-то, не находите? К счастью их дети были более адекватными и звали меня по имени. Лишь спустя многие годы, проживая уже в Германии пришло осознание: Лилискинд - Lilly"s Kind - Лилин ребёнок. Даже неудобно как-то стало, я то их считала немножко того...

Так вот ЭТИ немцы интересно праздновали Пасху. Пекли куличи, сдобу и красили яйца, да, ничего особенного. Особенность была в том, что яйца-конфеты-вкусняшки расфасовывались по кулькам и перевязывались яркими ленточками.

По легенде, в которую верил каждый ребёнок, я в том числе, с рассветом солнца прибегал пасхальный заяц и распихивал эти кульки по огородам и садам. Чтобы засечь неуловимого зайца, детвора постарше просыпалась ни свет не заря и сидела в засаде. Но тщетно. Заяц был хитёр!

В Киргизии весной очень солнечно и тепло. И вот спозаранку, по росе, в каждом дворе носились дети в поисках заветного кулька.

Эта традиция переехала с нами в Германию. Каждый год мы собираемся у кого-нибудь из родственников. Жарим шашлыки, готовим плов на костре, поём на разных языках песни под гитару, благо гитаристов у нас хватает, кто-то пьёт вино, кто-то компот. Но перед этим всегда и в любую погоду - а был уже и дождь проливной и снег валил - все дети и незамужняя/неженатая молодёжь рыщет в траве, на деревьях, в кустах и водостоках, но КАЖДЫЙ должен добыть свой кулёк от зайчика!

Только представьте картину: Чернокожий детина в цветастой рубашке несётся с кульком в руке по газону и вопит "Я нашёоооол! ", а через забор в проёме окна недоумевающий сосед-немец.

Всем тёплого солнца!

ребенок из многодетной семьи.

Гришу очень любили, но рос он как перекати-поле, потому что родители отчаянно зарабатывали на жизнь многодетной семьи.

Гриша с братьями рос практически во дворе. Двор научил Гришу многому, показал его место в социуме. Не вожак, но и не прислуга. Крепкий, уверенный, себе-на-уме.

Гришины родители ждали Семочку не менее страстно. Еще бы! Первый внук!

Они плакали под окнами роддома над синим кульком в окне, который Лиля показывала со второго этажа.

Сейчас Семе уже пять. Пол шестого.

Сема получился толковым, но избалованным ребенком. А как иначе при такой концентрации любви на одного малыша?

Эти выходные Семочка провел у бабушки и дедушки.

Лиля и Гриша ездили на дачу отмывать дом к летнему сезону

Семочку привез домой брат Гриши, в воскресенье. Сдал племянника с шутками и прибаутками.

Сёма был веселый, обычный, рот перемазан шоколадом.

Вечером Лиля раздела сына для купания и заметила ... На попе две красные полосы. Следы от ремня.

У Лили похолодели руки.

- Семен... - Лилю не слушался язык.

- Да, мам.

- Что случилось у дедушки и бабушки?

- А что случилось? - не понял Сема.

- Тебя били?

- А да. Я баловался, прыгал со спинки дивана. Деда сказал раз. Два. Потом диван сломался. Чуть не придавил Мурзика. И на третий раз деда меня бил. В субботу.

Лиля заплакала. Прямо со всем отчаянием, на какое была способна.

Сема тоже. Посмотрел на маму и заплакал. От жалости к себе.

- Почему ты мне сразу не рассказал?

- Я забыл.

Лиля поняла, что Сема, в силу возраста, не придал этому событию особого значения. Ему было обидно больше, чем больно.

А Лиле было больно. Очень больно. Болело сердце. Кололо.

Лиля выскочила в кухню, где Гриша доедал ужин.

- Сема больше не поедет к твоим родителям, - отрезала она.

- На этой неделе?

- Вообще. Никогда.

- Почему? - Гриша поперхнулся.

- Твой отец избил моего сына.

- Избил?

- Дал ремня.

- А за что?

- В каком смысле "за что"? Какая разница "за что"? Это так важно? За что? Гриша, он его бил! Ремнем! - Лиля сорвалась на крик, почти истерику.

- Лиля, меня все детство лупили как сидорову козу и ничего. Не умер. Я тебе больше скажу: я даже рад этому. И благодарен отцу. Нас всех лупили. Мы поколение поротых жоп, но это не смертельно!

- То есть ты за насилие в семье? Я правильно понимаю? - уточнила Лиля стальным голосом.

- Я за то, чтобы ты не делала из этого трагедию. Чуть меньше мхата. Я позвоню отцу, все выясню, скажу, чтобы больше Семку не наказывал. Объясню, что мы против. Успокойся.

- Так мы против или это не смертельно? - Лиля не могла успокоиться.

- Ремень - самый доходчивый способ коммуникации, Лиля. Самый быстрый и эффективный. Именно ремень объяснил мне опасность для моего здоровья курения за гаражами, драки в школе, воровства яблок с чужих огородов. Именно ремнем мне объяснили, что нельзя жечь костры на торфяных болотах.

- А словами? Словами до тебя не дошло бы? Или никто не пробовал?

- Словами объясняют и все остальное. Например, что нельзя есть конфету до супа. Но если я съем, никто не умрет. А если подожгу торф, буду курить и воровать - это преступление. Поэтому ремень - он как восклицательный знак. Не просто "нельзя". А НЕЛЬЗЯ!

- К черту такие знаки препинания!

- Лиля, в наше время не было ювенальной юстиции, и когда меня пороли, я не думал о мести отцу. Я думал о том, что больше не буду делать то, за что меня наказывают. Воспитание отца - это час перед сном. Он пришел с работы , поужинал, выпорол за проступки, и тут же пришел целовать перед сном. Знаешь, я обожал отца. Боготворил. Любил больше мамы, которая была добрая и заступалась.

- Гриша, ты слышишь себя? Ты говоришь, что бить детей - это норма. Говоришь это, просто другими словами.

- Это сейчас каждый сам себе психолог. Псехолог-пидагог. И все расскажут тебе в журнале "Щисливые радители" о том, какую психическую травму наносит ребенку удар по попе. А я, как носитель этой попы, официально заявляю: никакой. Никакой, Лиль, травмы. Даже наоборот. Чем дольше синяки болят, тем дольше помнятся уроки. Поэтому сбавь обороты. Сема поедет к любимому дедушке и бабушке.

После того , как я с ними переговорю.

Лиля сидела сгорбившись, смотрела в одну точку.

- Я поняла. Ты не против насилия в семье.

- Я против насилия. Но есть исключения.

- То есть если случатся исключения, то ты ударишь Сему.

- Именно так. Я и тебя ударю. Если случатся исключения.

На кухне повисла тяжелое молчание. Его можно было резать на порции, такое тугое и осязаемое оно было.

- Какие исключения? - тихо спросила Лиля.

- Разные. Если застану тебя с любовником, например. Или приду домой, а ты, ну не знаю, пьяная спишь, а ребенок брошен. Понятный пример? И Сема огребет. Если, например, будет шастать на железнодорожную станцию один и без спроса, если однажды придет домой с расширенными зрачками, если ... не знаю... убьет животное...

- Какое животное?

- Любое животное, Лиля. Помнишь, как он в два года наступил сандаликом на ящерицу? И убил. Играл в неё и убил потом. Он был маленький совсем. Не понимал ничего. А если он в восемь лет сделает также, я его отхожу ремнем.

- Гриша, нельзя бить детей. Женщин. Нельзя, понимаешь?

- Кто это сказал? Кто? Что за эксперт? Ремень - самый доступный и короткий способ коммуникации. Нас пороли, всех, понимаешь? И никто от этого не умер, а выросли и стали хорошими людьми. И это аргумент. А общество, загнанное в тиски выдуманными гротескными правилами, когда ребенок может подать в суд на родителей, это нонсенс. Просыпайся, Лиля, мы в России. До Финляндии далеко.

Лиля молчала. Гриша придвинул к себе тарелку с ужином.

- Надеюсь, ты поняла меня правильно.

- Надейся.

Лиля молча вышла с кухни, пошла в комнату к Семе.

Он мирно играл в конструктор.

У Семы были разные игрушки, даже куклы, а солдатиков не было. Лиля ненавидела насилие, и не хотела видеть его даже в игрушках.

Солдатик - это воин. Воин - это драка. Драка это боль и насилие.

Гриша хочет сказать, что иногда драка - это защита. Лиля хочет сказать, что в цивилизованном обществе достаточно словесных баталий. Это две полярные точки зрения, не совместимые в рамках одной семьи.

- Мы пойдем купаться? - спросил Сема.

- Вода уже остыла, сейчас я горячей подбавлю...

- Мам, а когда первое число?

- Первое число? Хм... Ну, сегодня двадцать третье... Через неделю первое. А что?

- Деда сказал, что если я буду один ходить на балкон, где открыто окно, то он опять всыпет мне по первое число ...

Лиля тяжело вздохнула.

- Деда больше никогда тебе не всыпет. Никогда не ударит. Если это произойдет - обещай! - ты сразу расскажешь мне. Сразу!

Лиля подошла к сыну, присела, строго посмотрела ему в глаза:

- Сема, никогда! Слышишь? Никогда не ходи один на балкон, где открыто окно. Это опасно! Можно упасть вниз. И умереть навсегда. Ты понял?

- Я понял, мама.

- Что ты понял?

- Что нельзя ходить на балкон.

- Правильно! - Лиля улыбнулась, довольная, что смогла донести до сына важный урок. - А почему нельзя?

- Потому что деда всыпет мне ремня...

чертова болезнь Паркинсона. Когда я очень скучал, то просил маму подержать телефонную трубку у его уха. Тогда мы с ним и перебрасывались несколькими фразами. А говорить с ним было не сложно - ум у деда оставался по-прежнему ясный, и его чувство юмора никуда не пропало.

Он родился в 1915 году, в Одессе, а детство провел на Голой Пристани - в доме своего отца, Петра Тимофеевича Сидорова, главного управляющего массандровских винных подвалов Его Императорского Величества.

Дед же мой много что за свою жизнь повидал. И убитую красноармейцами маму - в ту злосчастную ночь 1927-го, когда по их душу пришли, а Петр Тимофеевич, мой прадед, отстрелялся, и ушел с гувернанткой и подростком-дедом по к счастью замерзшему Днепру. Моя прабабка, дедова мама, Мария Кремли-Сидорова, увы, тот налет не пережила. Потом у деда с прадедом был Ташкент, тиф (дед два раза болел) потом много еще чего, и, наконец, Казань.

Прадед был мастером своего дела, виноделом высшего класса, так что меня не удивляет, что его не посадили, не расстреляли, а назначили директором казанского винодельного завода. Трясли НКВД-шники их, правда, регулярно, но всегда без толку. Прадед мой не с той службы на новый пост пришел, чтобы воровать начать.

А дед закончил рабфак, и, работая слесарем, поступил в КАИ, уже имея корочки мастера 7-го разряда. Талантливый он был, механик от бога, хотя и придирчивый. Бабушка его потом часто миллиметром называла, хотя на мой взгляд - микроном было бы правильнее. Отучился в КАИ он как-раз к началу войны.

30 июня 1941 он женился на моей бабушке, Евгении Яковлевне Майоровой, тогда студентке казанского финансового-экономического (мы этот институт в Казани "кофейником" называем), и сразу со свадьбы ушел делать сначала Катюши, а потом самолеты-штурмовики на казанский авиационный. Два раза сбегал с завода, хотел на фронт попасть - возвращали. Слесарь 7-го разряда - это не шутка.

В 1943 родилась моя мама, а в 45 война закончилась. Дед поступил в аспирантуру, защитился, и в конечном счете стал доцентом на кафедре аэродинамики в своей альма-матер. Эту самую аэродинамику студенты долго потом еще сидородинамикой называли. Были у студентов на то причины.

И вот в Казани, уже в зрелом возрасте, далеко за тридцать, подцепил мой дед страстишку. Да нет, не то, что вы подумали. Курить он бросил еще в 25 лет, когда почувствовал, что втягивается, к вину относился всю жизнь как к деликатесу, хотя все марочные вина безошибочно распознавал с первого глотка. Я ему, уже будучи аспирантом в Праге, как-то из Венгрии, из какого-то погребка, его родной массандровский мускат билый червонного каменю привез. Опознал дед вино, даже не попробовав, по запаху. Хотя на то, что в России тогда под этим названием продавалось, он ругался по-черному. Да и еще бы. Виноград под этот мускат ведь дедов дед, Матвей, в Крыму приживать начал, и моему ли деду было не знать, как тот мускат пахнуть должен? Что и как у деда с женщинами было - мне не ведомо, не спрашивайте, так что, о страстишке я пишу совершенно о другой.

Мой дед подсел на грибы. Точнее, на тихую грибную охоту. И так подсел, что до самого конца, пока ходить мог, от страсти своей не отказывался.

У деда к грибам своеобразное отношение всегда было: для него достойных пород существовало всего четыре - белые, грузди, подгруздки, и рыжики. Только в начале июня он возил нас всех на подберезовики - до белых нужно было подождать, а грибы собирать ему хотелось всегда, и длинная зима его раззадоривала так, что мало не покажется.

Всем своим грибным местам дед давал названия: Змеиная горка (там он с гадюкой за боровик спорил), первая, вторая, третья Грива (представления не имею, почему так он эти места назвал, это все подберезовиковые раздолья были), львиный холм (отдельная история, не поверите, но там к моей бабушке львенок выскочил, и лизаться с ней стал. Это его работники казанского зоопарка на природу вывезли, а он, поросенок, отвязался). И общепринятое название - Кордон. (Был у нас недалеко от дачи какой-то кордон в какое-то время, так название и закрепилось).

Меня дед к собиранию грибов приучил в возрасте, когда я не то что говорить, я и ходить толком-то не умел. А режим у нас был строгий. Перед "грибалкой" вставать нужно было так, чтобы успеть на первое место еще до восхода солнца. Почему так? Точно не скажу, но дед на своем твердо всегда стоял. А потом отмахиваешь километров 20-30 с ним, по всем местам, и тащишь на себе корзинку с тем, что собрал, сам тащишь. Думаете, тяжело? Да ни фига! Да я бы драться сразу полез, предложи мне кто эту корзинку за меня понести. Мое! Я нашел! Не трогай!

Вот, как-то мы на эту змеиную горку и поехали, перед рассветом. Место это в сосновом бору - красиво там очень, ну, да мне, пятилетнему карапузу на крастоту тогда наплевать было. Я грибы искать приехал. Дед убежал сразу по своим местам, а бабуля-Женя со мной осталась, конечно. Вот мы с ней и пошли, вперевалочку. Она мне сказки рассказывала, и мимоходом упражнениями по математике напрягала, а я башкой во все стороны крутил. Вот крутил-крутил, и остолбенел вдруг. Потому что увидел огромный, роскошный боровик. Воооот тааакой! ! И застыл на месте. Бабушка боровика сначала не заметила, почувствовала, что я остановился, и меня за руку дерг - а я все стою, рот раззявя. Она тоже посмотрела. Там сложно не заметить было, это был гриб-грибов, и совсем не старый, кстати, не боровик - а мечта грибников. Подошли. Бабуля присела, а я скакать начал, вопя: "Гриб нашел, гриб нашел! " Даже и не вспомню, когда у меня еще такое счастье было...

С дедом встретились часа через два. Что-то он собрал, конечно. Но когда он увидел моего боровика-чемпиона, только руками взмахнул. Я был такой гордый! )))

По возвращению все белые мы обычно сушили над плитой на зиму, разрезав их на дольки. Но, видимо я так смотрел на своего красавца-боровика, что дед сделал для него исключение. Мы его засушили целиком. А потом я отнес этот сушеный гриб в свой детский сад, и нам всем, всей малышне из моей группы, наша детсадовская повариха сварила из него суп.

Я грибов в самом разном виде много покушал, но вкус того супа помню до сих пор.

Да, самое главное. В последний раз когда я с дедом разговаривал, он меня спросил: "Помнишь тот твой боровик на Змеиной горке? " Я сразу понял, о чем он. "Да", - говорю, - "А что? " Дед с ответом задержался, рука у него сильно тряслась. Дерьмовая это болезнь Паркинсона, все-таки. Но потом он собрался, и вдруг спросил: "Ты если приедешь, свози меня туда, а? Вдруг там еще один такой боровик вырос? "

читать страховку. Ни один симптом не подошёл. Патологоанатом же, гримёр, погребальный костюм, гроб и пересылка тела почтой не считались видом лечения.

Было решено везти бабушку домой в багажнике на крыше, где свежо и просторно. Мчались без остановок. Лишь возле Варшавы прервались на кофе и туалет. И за эти жалкие сорок минут кто-то угнал машину. Вместе с лыжами и багажом, если вы понимаете смысл моих аллегорий.

Мама и дочь снова принялись рыдать. Напрасно папа уговаривал представить себе лица угонщиков, вскрывающих багажник в предвкушении добычи. Невозможно рассмешить женщин, твёрдо решивших дуться по пустякам.

Полицейский офицер спросил, что было в машине. Ответили уклончиво — кое-какие родовые реликвии.

Папа обещал во всём разобраться. У него дома обширные связи. Но вся магия, вся коррупция бессильны в вопросах бабушки. Её нельзя хоронить без тела, в виде одного только паспорта. И купить китайскую подделку с перебитыми номерами негде. Судя по видеокамерам в морге, папа не первый пришёл туда с таким вопросом.

Чучело лисицы, медведя или французского крестьянина XV века причём есть в любом театре, недорого. Но стоит лишь шепнуть слова "муляж старухи" — из воздуха сплетается уголовный прокурор. Подделка бабушек карается строже, чем любые другие с ними же манипуляции.

Тогда папа предложил нанять живую актрису. За четверть пенсии она могла бы раз в сезон играть спектакль в поликлинике. Пенсию семья продолжала получать чисто из страха разоблачения. Всё это известная японская технология увеличения средней продолжительности жизни. Так вот желающих не нашлось. Пожилые актрисы отлично знают себе цену на рынке органов. Они зовут полицию сразу после слов "послушайте, женщина". А кандидаток из Филиппин зарубила мама. Хоть папа и обещал, что в жизни они вовсе не выглядят на 25.

Эта реальная история превратится в сериал, как только на роль пиковой дамы наймут меня. Ворох тряпок и парик — вот и всё что нужно. Ни один мой бизнес-план не сулил ещё такого ровного, стабильного дохода.