Польша, 1944 год.
Человек в форме Войска Польского остановился перед знакомой дверью. На гимнастёрке — пястовский орёл, за спиной — ППШ.
Он смотрел не на дверь, а на косяк.
прямоугольник — место, где когда-то висела мезуза. Две дырочки от гвоздей. И всё.
Он поправил ремень автомата и постучал.
Наверное, впервые в жизни постучал в эту дверь. Когда-то здесь никто не стучал. Соседи заходили друг к другу запросто. Двери были знакомые, люди были знакомые, вся улица была знакомая.
Теперь — чужая.
Открыл мужчина. Увидел польскую форму, насторожился. Потом понял, что перед ним один солдат, и немного успокоился.
— Здесь Абрамовичи жили, — сказал военный.
Хозяин выглянул на улицу. Никого.
— Нету здесь никаких Абрамовичей.
И уже хотел закрыть дверь, но солдат выставил сапог.
— Я ненадолго. Привет передать.
— Какой ещё привет?
— Пламенный.
Солдат говорил спокойно, почти буднично:
— От дедушки Шломо. От Ривки. От Леечки. От Арончика...
Мужчина всмотрелся в его лицо. И вдруг узнал.
— Мошка? . . Ты ещё не сдох?
Усмехнулся.
— Иди поплачь.
Но плакать Мошка давно разучился.
Последние слёзы остались где-то в Сибири — в бараке, на нарах, возле ржавой трубы, покрытой инеем изнутри.
Хозяина явно раздражал этот разговор. Ещё больше его раздражал человек на пороге — живой, вооружённый, в форме той самой армии, которая теперь возвращалась с Востока.
— Пошёл отсюда.
Он поднял руку, собираясь вытолкнуть незваного гостя.
Мошка шагнул вперёд.
Дальше всё произошло очень быстро.
Дверь с грохотом ударилась о стену. Ремень соскользнул с плеча. В руках оказался ППШ.
Две короткие очереди разорвали тишину дома.
В полутёмной прихожей на мгновение стало светло от вспышек.
Привет от дедушки Шломо действительно оказался пламенным.
Таких историй в послевоенной Польше почти не записывали. О них рассказывали вполголоса — дома, на кухнях, уже в Израиле, Америке или Австралии. Что-то в этих рассказах было правдой, что-то со временем превращалось в семейную легенду.
Но сама почва, на которой такие истории возникали, была совершенно реальной.
Люди, потерявшие семьи в Холокосте, возвращались домой и обнаруживали, что дома больше нет. Иногда — буквально. Иногда дом стоял на прежнем месте, только в нём уже жили другие.
И далеко не все новые жильцы были рады возвращению хозяев.
1. Бегство на Восток
В сентябре 1939 года в Польше жили около 3, 3 миллиона евреев.
После нападения Германии и раздела страны сотни тысяч людей двинулись на восток. Для многих советская территория казалась единственным шансом уйти от немцев.
Очень скоро выяснилось, что спасение это весьма относительное.
Советская власть подозрительно относилась к польским гражданам, особенно к беженцам, не желавшим принимать советское гражданство. В 1940 году начались массовые депортации.
Десятки тысяч еврейских беженцев вместе с другими польскими гражданами оказались в спецпоселениях, лагерях и рабочих колоннах — в Архангельской области, Коми, Сибири, Казахстане.
Лесоповал. Шахты. Холод. Голод. Болезни.
Для некоторых парадокс истории заключался в страшной вещи: советская депортация, едва не убившая их, одновременно вырвала их из той части Европы, где через год началось массовое уничтожение евреев.
2. Амнистия
Летом 1941 года всё снова перевернулось.
Германия напала на Советский Союз, и вчерашняя Польша из врага Москвы превратилась в союзника.
После соглашения Сикорского—Майского польские граждане, находившиеся в заключении и ссылке, получили так называемую амнистию.
Из лагерей, поселений и рабочих колонн начали выходить люди.
Среди них были тысячи польских евреев.
Но свобода ещё не означала возвращения домой. Дома, как многие узнают позже, уже могло не существовать.
3. Польская форма
В 1943 году в СССР появилась 1-я польская пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко. Из неё постепенно выросло польское войско, связанное с просоветскими политическими структурами и обычно ассоциируемое с именем генерала Зыгмунта Берлинга.
Среди его солдат было немало евреев.
Причины вступать в армию были разными.
Для одного это была возможность выбраться из нищеты и лагерного прошлого. Для другого — возможность вернуться в Польшу. Для третьего — шанс наконец получить оружие и воевать с немцами.
А у кого-то оставалась ещё одна мысль: узнать, кто из семьи жив.
Пока солдат шёл на запад, он мог ещё надеяться.
Мать где-нибудь спряталась.
Сестра успела уйти.
Сосед укрыл детей.
Отец пережил гетто.
Человек способен очень долго верить в невозможное, когда ему больше не во что верить.
4. Возвращение
В 1944 году польские части вместе с Красной армией вошли на территорию Польши.
Для многих еврейских солдат война неожиданно стала ещё и дорогой домой.
Кельце. Люблин. Радом. Белосток. Варшава. Десятки маленьких местечек.
Человек получал увольнительную, садился на попутную машину или шёл пешком на знакомую улицу.
И начинал спрашивать.
Где отец?
Расстреляли.
Мама?
Гетто.
Сестра?
Увезли.
Дети?
Неизвестно.
Иногда на этом всё заканчивалось.
А иногда солдат подходил к собственному дому и видел в окнах занавески.
Дом был цел.
Только жил в нём кто-то другой.
После уничтожения польского еврейства осталось огромное количество квартир, домов, мастерских, лавок, мебели и вещей. За годы оккупации всё это получило новых владельцев и пользователей.
Возвращение выжившего хозяина означало очень неприятный вопрос: а кому теперь принадлежит его имущество?
И человек, которого считали мёртвым, вдруг появлялся на пороге.
Иногда ещё и в военной форме.
5. Люди, которых не ждали
Послевоенная Польша была далеко не мирной страной.
По лесам действовало вооружённое подполье. Новая коммунистическая власть укреплялась силой. Работали спецслужбы. Шли аресты и убийства. По стране ходило огромное количество оружия.
А среди всего этого пытались вернуться к жизни немногочисленные евреи, пережившие Катастрофу.
Им приходилось выяснять не только судьбу родственников.
Кто выдал семью?
Кто донёс на прятавшихся?
Кто забрал магазин?
Кто поселился в доме?
Кто получил деньги за выдачу евреев немцам?
Иногда ответы давали соседи.
Иногда — бывшие друзья.
Иногда человек, открывавший дверь, сам всё понимал, едва увидев того, кто стоял на пороге.
Официальное правосудие в таких условиях далеко не всегда могло — а порой и не особенно стремилось — разобраться в произошедшем.
Поэтому возникало другое правосудие.
Личное.
У фронтовика было одно серьёзное отличие от обычного вернувшегося узника или беженца.
У него было оружие.
И он умел им пользоваться.
Можно ли документально доказать каждый рассказ о еврейском солдате, приехавшем в родной город и застрелившем человека, причастного к гибели его семьи?
Нет.
Но невозможно понять послевоенную Польшу, если не понимать, почему подобные рассказы вообще появились и почему современники находили их вполне правдоподобными.
6. После войны война не закончилась
Особенно страшным оказалось то, что конец немецкой оккупации не означал конца убийств евреев.
Выжившие возвращались из лагерей, лесов, советской эвакуации и армии — и снова сталкивались с угрозами.
Кульминацией стал погром в Кельце 4 июля 1946 года.
Погибли 42 человека.
Для тысяч польских евреев Кельце стало окончательным ответом на вопрос, который они задавали себе после войны: есть ли у нас здесь будущее?
Ответ для многих был очевиден.
Нет.
7. Бриха
Начался исход.
Подпольное движение «Бриха» — буквально «бегство» — помогало евреям нелегально пересекать европейские границы и добираться до лагерей перемещённых лиц, а оттуда — в Палестину.
Через эту систему прошли десятки и десятки тысяч человек.
Среди них были и бывшие солдаты.
Люди, ещё недавно носившие польскую форму, снова собирали несколько вещей и отправлялись в путь.
Польша для них закончилась.
Впереди была Палестина.
А затем — Израиль и новая война.
Боевой опыт людей, прошедших Красную армию, Войско Польское, партизанские отряды и армии союзников, оказался там совсем не лишним.
ЭПИЛОГ
Представим того самого Мошку через несколько лет.
У него уже другое имя. Другой язык вокруг. Вместо польской зимы — ближневосточная жара.
Он сидит вечером возле дома, а рядом возится маленький внук.
Для мальчика дедушка — просто дедушка.
Смешно говорит на иврите. Любит крепкий чай. Иногда ругается по-польски, иногда по-русски. Не выбрасывает хлеб. Никогда не оставляет еду на тарелке.
И почему-то терпеть не может, когда дверь закрывают перед его лицом.
Однажды внук спросит:
— Деда, а что было с твоей семьёй?
Старик надолго замолчит.
Потом назовёт несколько имён.
Шломо.
Ривка.
Лея.
Арон.
Мальчик никогда их не видел.
На семейных фотографиях их почти не осталось.
Но дедушка помнит всех.
И, возможно, когда-нибудь расскажет историю о том, как осенью 1944 года пришёл к одному дому в Польше.
А может быть, не расскажет.
Некоторые истории люди уносили с собой.
Потому что после такой войны граница между местью и правосудием, преступлением и возмездием уже не казалась такой чёткой, как нам сегодня.
Оставалась только память.
И тот самый привет от дедушки Соломона.
Пламенный.
