Из жизни знаменитостей VIP

деле пир! — вскричал мэтр Кокнар, ерзая на своем кресле. — Настоящий пир, epulae epularum. Лукулл обедает у Лукулла».

Даже не представляю, как воспринимает современная молодёжь упоминание Лукулла. Когда-то выражение «Лукуллов пир» было на слуху, но сегодня Луций Лициний Лукулл пал в бездну забвения.

А ведь как обидно! В рейтинге полководцев всех времён Лукулл достоин быть в первой десятке, в рейтинге самых недооцененных полководцев у него вообще соперников нет.

Как полководец, Лукулл одерживал победы и на суше, и на море. Брал города, побеждал малыми силами и малой кровью. Как администратор, — возглавлял такие римские провинции, как Азия и Африка. Как вам такие строки в резюме: «Руководил Азией». «Руководил Африкой».

Великий Сулла признал Лукулла своим преемником и доверил ему опеку над своими детьми.

Но главная фишка, — война против понтийского царя Митридата и одновременно против зятя Митридата, армянского царя Тиграна Великого, «царя царей»!

Сейчас трудно представить, но Армения была сверхдержавой, агрессивной и наглой. Лукулл ввязался в войну с понтийцами, а попал на армян, где против него было всё: на чужой территории, далеко от баз снабжения, против противника, превосходящего в силах многократно!

Есть главный критерий оценки военачальника: сумел ли он хоть раз победить превосходящие силы противника.

Так вот вам: в решающей битве Лукулла недалеко от армянской столицы — Тигранокерта (современный город Диярбакыр) римская армия (11 тысяч пехоты и 3 тысячи всадников) разгромила войско Тиграна. У армян было 150 тысяч пехотинцев и 25 тысяч всадников. Соотношение больше, чем десять к одному! По итогам сражения армяне потеряли 100 тысяч воинов, а Лукулл — 5 легионеров убитыми и 100 ранеными.

Римляне разгромили Тиграна, а его столицу взяли штурмом и разрушили.

Историки оспаривают приведённые выше цифры, но факт есть факт: с крохотной армией Лукулл совершил беспримерный поход, и вернулся домой, сохранив почти всех солдат!

Дома его, конечно, ждал триумф… Ага, конечно, ждал! Дома его ждали интриги и политические распри. Три года (! ) Лукулл добивался права провести триумф, причём добивался, в основном, взятками, — подкупая неподкупных конгрессменов (тьфу, сенаторов, вечно их путаю). В итоге право провести триумф он получил, и провёл! Полностью за свой счёт. То есть он сам себя поздравил с феноменальной победой. Никто больше его не поздравлял.

Что ещё? Ага, знаменитые пиры. Кормил всех, кого не попадя, и вошёл в историю, благодаря своим пирам… Блин, сам-то он на них ел хотя бы?

Бедолага…

чтобы так языки знать?! ", Луначарский якобы ответил так: "Достаточно всего трех, только один из них должен закончить ваш дед, второй - ваш отец, а третий - уже вы! "

Байка широко разошлась по рунету, но есть проблема.

Если взять самого Луначарского, сам он не закончил НИ ОДНОГО университета (хотя он прослушал курс в Цюрихском университете в течение одного года, что явно было недостаточно для получения диплома).

Биологический отец Луначарского, Александр Иванович Антонов, действительный статский советник, возможно, имел университетское образование, но информации об этом найти не удалось.

Отчим Луначарского (от которого он получил фамилию, отчество и дворянство), Василий Федорович ЛунОчарский, окончил не университет, а лишь юридический лицей в г. Нежин Черниговской губернии (и получил впоследствии дворянство на государственной службе - это к вопросу о социальных лифтах того времени).

Кстати, сам отчим был внебрачным сыном польского помещика Чарнолусского (фамилия "Луночарский" - "фантазийная", получена переставлением слогов из "Чарнолусский") и его крепостной крестьянки, и сам Чарнолусский (что бы он там не заканчивал - возможно, что ничего) с пасынком своего внебрачного сына никогда не общался.

Тем не менее, со знанием языков у Луначарского, как мы знаем, все было хорошо - даже ДО его поступления в Цюрихский университет (без знания немецкого его туда никто бы не взял). Видимо, хватило даже обучения в киевской гимназии, где юного Луначарского неплохо обучили латыни, греческому, немецкому и французскому языкам (и это еще с учетом его второгодничества! )

Т. е. вся жизнь Луначарского была, по большому счету, опровержением того тезиса, который он - якобы - высказал когда-то.

хитов, и одним из них была песня Dirty Diana (с англ. «Распутная Диана»). Однако однажды он решил исключить ее из своей концертной программы, когда узнал, что шоу посетит принц и принцесса Уэльские. Это произошло 16 июля 1988 года.

Как признался певец в интервью Барбаре Уолтерс в 1997 году, такое решение было принято в знак уважения к леди Ди. «Я написал песню под названием Dirty Diana, и она не о леди Диане. Это о девушках определенного типа, которые проводят много времени на концертах или в клубах, их называют фанатками», — сказал Джексон.

Когда музыкант наконец встретился с принцессой перед концертом, она обратилась к нему с неожиданной просьбой. Диана спросила: «Вы собираетесь сегодня исполнить Dirty Diana? » На что Майкл ответил: «Нет, я исключил ее из шоу из уважения к вам».

Как оказалось, эта была любимая песня леди Ди, и она попросила Джексона всё же исполнить её. «В тот момент я уже не мог вернуть её в шоу, потому что вскоре начиналось мое выступление», — объяснил Майкл в интервью Барбаре Уолтерс.

Позже к ним присоединился принц Чарльз, интересуясь, о чем они разговаривают. «Ни о чем», — ответила леди Ди.

В тот же день, находясь за кулисами, Джексон вручил принцу и принцессе Уэльским чек на 177 тыс. долларов для благотворительного фонда Чарльза Prince"s Trust, которые были получены от концертов певца. Он также подарил принцессе две сшитые на заказ кожаные куртки с названием тура для Уильяма и Гарри и платиновые диски.

В тот день была их первая и, возможно, единственная личная встреча, но пара смогла установить настолько сильную связь, что они продолжали поддерживать контакт и даже звонили друг другу в три часа ночи.

В интервью газете Daily Mirror в 1999 году Джексон рассказал об их разговорах о таблоидах, папарацци и детях: «Диана доверяла мне. Она просто звонила по телефону, и мы говорили обо всем, что происходило в ее жизни».

Он добавил, что они чувствовали особую связь из-за их похожего опыта, когда столкнулись со славой: «Пресса была сурова к ней так же, как и ко мне. И ей нужно было поговорить с кем-то, кто точно знал, через что она проходит. Она чувствовала себя преследуемой точно так же, как и я».

деревне Окны. Окончив всего девять классов школы, не получив высшее образование, поступил в аспирантуру механико-математического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова и уже в двадцать семь лет стал доктором наук, а в сорок — членом-корреспондентом Академии наук СССР. Гельфанд — лауреат многочисленных отечественных и международных премий; почетный доктор семи иностранных университетов, включая Гарвард и Оксфорд; почетный иностранный член Американской академии искусств и наук.

Когда Израиль Гельфанд окончил девятый класс школы в небольшом местечке под Одессой, учитель математики сказал ему: «Изя, дорогой, я больше ничему тебя не смогу научить. Езжай в Москву, найди там МГУ, а в МГУ — мехмат. Учись дальше, и ты станешь великим математиком! »

На механико-математическом факультете МГУ девятиклассник дошел только до секретаря деканата.

— Молодой человек, где ваш диплом об окончании средней школы? — возмутился секретарь. — Ах, у вас его еще нет! Тогда езжайте к себе назад на Украину и приходите через год, с дипломом!

Но вернуться домой Гельфанд уже не мог — так запали в душу слова учителя о великом будущем. Он решил остаться в Москве, и чтобы заработать на жизнь, устроился гардеробщиком в Ленинскую библиотеку — все как-то ближе к книгам.

Однажды его заметил там за чтением монографии по высшей математике молодой, но уже знаменитый математик Андрей Николаевич Колмогоров.

(Андрей Колмогоров (1903-1987) — советский математик, академик, почетный член нескольких западных академий наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова, один из создателей современной теории вероятностей. Написал ряд важных работ по истории и философии математики. Был научным руководителем Израиля Гельфанда и не раз говорил про своего ученика: «Общаясь с Гельфандом, я ощущал присутствие высшего разума». )

— Мальчик! Зачем ты держишь в руках эту книгу? — спросил ученый. — Ведь ты не понимаешь в ней ни строчки.

— Я извиняюсь, товарищ профессор, но вы не правы! — парировал Израиль.

— Не прав? Тогда вот тебе три задачки — попробуй решить хотя бы одну до моего возвращения. У тебя есть два часа!

Колмогоров пробыл в библиотеке дольше, чем рассчитывал, и, вернувшись за пальто, отдал номерок другому гардеробщику, совершенно забыв о поручении юному Гельфанду. Уже на выходе из вестибюля он услышал позади робкий оклик:

— Товарищ профессор! Я их решил...

Андрей Николаевич вернулся, взял у Гельфанда исписанные торопливым почерком листки, выдранные из школьной тетради, и с изумлением обнаружил, что все задачи решены, причем последняя, самая трудная — необычайно изящным и неизвестным ему способом.

— Тебе кто-то помог? — не мог поверить профессор.

— Я извиняюсь, но я решил все сам!

— Ты сделал это сам?! ! Тогда вот тебе еще три задачки. Если решишь две из них, возьму на мехмат к себе в аспирантуру. У тебя на все про все четыре дня.

На пятые сутки Колмогоров появился в гардеробе Ленинки и направился прямиком к тому сектору, который обслуживал Израиль Гельфанд.

— Ну как дела? — полюбопытствовал профессор.

— Мне кажется, я их решил... — мальчик протянул математику листы с задачами.

Колмогоров погрузился в чтение. Изучив листки, ученый поднял голову, внимательно посмотрел Изе в глаза и сказал:

— Извините меня, пожалуйста, за сомнения в авторстве решений тех первых задач. Теперь я вижу, что вам никто не помогал. Дело в том, что ни в этой библиотеке, ни за ее пределами вам никто не мог подсказать решение нынешней третьей задачи: до сегодняшнего дня математики считали ее неразрешимой! Одевайтесь, я познакомлю вас с ректором МГУ.

Они застали ректора в его кабинете на Моховой. Тот сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то напряженно писал. Ректор лишь мельком взглянул на вошедших:

— Андрей Николаевич! Мне надо срочно дописать документ, а вы врываетесь ко мне с каким-то мальчишкой!

— Простите великодушно, но это не мальчишка, а Израиль Моисеевич Гельфанд, гениальный математик, — уверенно представил Изю ректору первого университета страны Колмогоров. — Он любезно согласился пойти ко мне в аспирантуру. Прошу вас распорядиться.

Вот почему так случилось, что академик Гельфанд никогда не учился в 10-м классе и никогда не был студентом.

ним следом вошли ещё двое. Усевшись за столик, они заказали шампанское. Публики в это время уже не было, и англичане оказались единственными гостями. Однако по кабацкому закону каждый гость дарован Богом, всю артистическую программу нужно было с начала и до конца показывать этому единственному столику. Меня взяла досада. «Пропал мой сон! » – подумал я. Тем не менее по обязанности я улыбался, отвечая на расспросы белокурого гостя. Говорил он по-французски c ужасным английским акцентом и одет совершенно дико, очевидно, из озорства: на нем был серый свитер и поверх него... смокинг.

Myзыканты старались: гость, по-видимому, богатый, потому что сразу послал оркестру полдюжины бутылок шампанского.

– Что вам сыграть, сэр? – спросил его скрипач-румын.

Гость задумался.

– Я хочу одну русскую вещь... – нерешительно сказал он. – Только я забыл её название... Там-там-там-там! . .

Он стал напевать мелодию. Я прислушался. Это была мелодия моего танго «Магнолия».

Угадав ee, музыканты стали играть.

Мой стол находился рядом с англичанином. Когда до меня дошла очередь выступать, я спел ему эту вещь и ещё несколько других.

Англичанин заставлял меня бисировать. После выступления, когда я сел на своё место, англичанин окончательно перешёл за мой стол, и, выражая мне свои восторги, между прочим сказал:

– Знаете, у меня в Лондоне есть одна знакомая русская дама, леди Детердинг. Вы не знаете ee? Так вот, эта дама имеет много пластинок одного русского артиста... – И он с ужасающим акцентом произнёс мою фамилию, исковеркав её до неузнаваемости. – Так вот, она подарила мне эти пластинки, – продолжал он, – почему я и просил вас спеть эту вещь.

Я улыбнулся и протянул ему свою визитную карточку, на которой стояло: «Alexandre Vertinsky».

Изумлению его не было границ.

– Я думал, что вы поёте в России! – воскликнул он. – Я никогда не думал встретить вас в таком месте.

Я терпеливо объяснил ему, почему я пою не в России, а в таком месте.

Мы разговорились. Прощаясь со мной, англичанин пригласил меня на следующий день обедать в «Сирос».

В самом фешенебельном ресторане Парижа «Сирос» к обеду надо было быть во фраке. Ровно в 9 часов, как было условлено, я входил в вестибюль ресторана. Метрдотель Альберт, улыбаясь, шёл ко мне навстречу.

– Вы один, мсье Вертинский? – спросил он.

– Нет! Я приглашён...

– Чей стол? – заглядывая в блокнот, поинтересовался он.

Я замялся. Дело в том, что накануне мне было как‑то неудобно спросить у англичанина его фамилию.

– Мой стол будет у камина! – вспомнил я его последние слова.

– У камина не может быть! – сказал он.

– Почему?

– Этот стол резервирован на всю неделю и не даётся гостям.

В это время мы уже входили в зал. От камина, из‑за большого стола с цветами, где сидело человек десять каких-то старомодных мужчин и старух в бриллиантовых диадемах, легко выскочил и быстро шёл мне навстречу мой белокурый англичанин. На этот раз он был в безукоризненном фраке.

Ещё издали он улыбался и протягивал мне обе руки.

– Hy вот, это же он и есть! – сказал я, обернувшись к Альберту.

Лицо метрдотеля изобразило священный ужас.

– А вы знаете, кто это? – сдавленным шёпотом произнёс он.

– Нет! – откровенно сознался я.

– Несчастный! Да ведь это же принц Уэльский! . . "

он был мертв.

Это было не так.

Отдаленное племя аборигенов увело Мануэля в глубь тропического леса, куда не могли добраться ни миссионеры, ни торговцы, ни карты. Полностью отрезанный от внешнего мира, он вступил в жизнь, которая как нельзя больше отличалась от той, которую он знал.

Он не сопротивлялся.

Вместо этого он наблюдал. Он слушал. Он учился.

Вождь племени заметил в мальчике что-то необычное. Мануэль быстро усваивал знания. Он запоминал то, что ему показывали. Он обращал внимание на детали, которые упускали другие. Вместо того чтобы обращаться с ним как с пленником, вождь взял его в ученики.

В течение семи лет Мануэль жил так, как жили они.

Он выучил язык леса. Тысячи растений перестали быть зеленым шумом, а превратились в отдельных существ со своими названиями, предназначениями и опасностями. Он узнал, какие лианы могут остановить кровотечение, а какие - сердце. Кора которых может избавить от паразитов. Какие листья могут успокоить лихорадку. Какие корни могут убить незаметно, если их приготовить неправильно.

Он прошел интенсивную физическую и духовную подготовку, направленную на обострение восприятия и выносливости. Голод, изоляция, долгие ночи в джунглях и ритуалы, призванные помочь разуму преодолеть страх, стали частью его образования.

Племя дало ему новое имя.

Ино Моксо.

Это означало "Черный ягуар".

Когда в 1909 году он, наконец, вышел из тропического леса, он вернулся не как исчезнувший мальчик. Он вернулся с информацией, которая ошеломила врачей и чиновников Икитоса.

Регион Амазонки был охвачен эпидемиями. Малярия, паразиты и инфекции поразили население. Западная медицина боролась с трудностями, часто предлагая лишь догадки и боль.

Ино Моксо увидел закономерности, недоступные другим.

В одном хорошо известном случае полицейский умирал от обширного заражения кишечным цепнем. Лечение в больнице оказалось безуспешным. Мануэль приготовил специальную смесь из древесной коры и листьев, ввел ее и изгнал паразита. Мужчина почти сразу выздоровел.

Слухи распространились.

Люди говорили, что он мог распознать болезнь еще до того, как проявились симптомы. Что он понимал причины, а не только следствия. Что он рассматривал болезнь как нарушение равновесия, а не как вторжение.

Его работа выходила за рамки местного целительства. Ученые, которые искали информацию о кураре, сильнодействующем растительном веществе, используемом местными охотниками, начали консультироваться с ним. Его знания помогли объединить традиционную химию тропических лесов и западные медицинские исследования. Кураре позже станет основой современной анестезии, позволяя хирургам безопасно расслаблять мышцы во время операций.

Мануэль никогда не заявлял о чудесах.

Он сказал, что в лесу уже есть ответы на все вопросы. Людям просто нужно было прислушаться.

Он жил тихо, практикуя медицину, основанную на наблюдении, сдержанности и уважении к природе. Он никогда не отделял врачевание от ответственности. За каждое лечение приходилось платить. Каждое растение требовало ухода.

В 1978 году Мануэль Кордова-Риос скончался в возрасте 91 года.

К тому времени знания, которые когда-то считались суеверием, спасли бесчисленное множество жизней. Он доказал, что тропический лес не был примитивным или диким, а был точным, сложным и глубоко научным на своем собственном языке.

Мальчик, которого считали погибшим, вернулся в качестве моста между мирами.

И джунгли, которые должны были поглотить его, вместо этого научили его исцелять других.