Из жизни знаменитостей VIP

интересующийся английским футболом человек. Известность этот эпизод матча "Ньюкасла" с "Уимблдоном" в феврале 88-го получил благодаря фотокорреспондентам, снимки которых запомнились гораздо лучше исхода встречи. Сам Гаскойн, который тоже никогда не был паинькой, в своей автобиографии уделил описанию произошедшего несколько страниц:

Мы должны были играть в гостях с "Уимблдоном", который в то время был крайне непростым соперником. Главным образом благодаря трем игрокам - Джону Фашану, Деннису Уайзу и Винни Джонсу. Пресса описывала предстоящий матч как дуэль Джонса - жесткого парня, который пленных не берет, - и меня, молодого дарования с массой хитрых трюков в запасе.

Во время предматчевой разминки объективы фотокамер были обращены на меня, а я, в свою очередь, никак не мог заставить себя не смотреть на разминавшегося на противоположной половине поля Винни. Даже на расстоянии он казался мне огромным! Я всегда нервничаю перед игрой, но в тот раз чувствовал себя выжатым еще до стартового свистка. Вскоре после начала матча он подошел и прохрипел мне в ухо:

- Меня зовут Винни Джонс, и я, черт возьми, буду поблизости всю игру. Ты понял меня, толстяк? Сегодня есть только ты и я!

Я знал, что опытные игроки частенько прибегают к подобным методам, особенно если в оппоненты им достается молодой игрок вроде меня. Но тогда угроза Джонса подействовала на меня самым серьезным образом. Когда я впервые дотронулся до мяча, он атаковал меня так, что я взлетел в воздух, должно быть, футов на пять. До самого финального свистка он ни на секунду не оставлял меня в одиночестве за исключением одного момента, когда ему пришлось вбрасывать мяч из аута.

- Мне нужно отлучиться на пару секунд, но я, черт возьми, вернусь, - прорычал Винни, отправляясь к бровке.

Наша команда получила право на "стандарт", и мы с Винни стояли в штрафной, ожидая подачи. Он был впереди меня, внезапно отвел назад руку и, словно тисками, сжал мои яйца. От боли и неожиданности я взревел. Думаю, в тот момент никто не понял, что на самом деле произошло, тем более что мяч полетел в другое место. Но благодаря фотографам уже на следующий день об этом знала вся Англия.

недоношенных и ослабленных детей. Их изобрел доктор Александр Лайон. Он был уверен, что его изобретение изменит мир и поможет спасти миллионы детских жизней. Но представители Церкви думали иначе. Считалось, что если по божьей воле ребенок появился на свет раньше срока, то он сам должен бороться за свою жизнь. Если это не получалось, значит, он был просто не готов к земной жизни. Пытаться выходить и вылечить недоношенного — значит вмешиваться в планы Всевышнего, что противоестественно и грешно.

Работники больниц тоже отказывались подключать инкубаторы. Им это казалось экономически невыгодным. У большинства больниц не было ресурсов, чтобы выкупить боксы и поддерживать их работу.

Но все изменилось, когда за дело взялся Мартин Коуни.

Никто точно не знал (и не знает до сих пор), кто он такой и откуда взялся. По одной версии, Мартин родился в Польше в 70-х годах XIX века. По другой — немного раньше, и в Германии. Одни источники говорят, что он получил медицинское образование во Франции, другие эту версию опровергают. И вторые, судя по всему, правы, поскольку никаких записей в архивах и учебных заведениях о нем нет. А исследователи, пытавшиеся найти хоть какие-то документальные подтверждения и источники, касающиеся ранних годов жизни Мартина, всегда уходили ни с чем.

К концу XIX века Коуни был известным в узких кругах шоуменом с собственной развлекательной программой. Но уже к началу 1900 года Мартин начал представляться педиатром, специализирующимся на недоношенных детях. В 1903 году он скупил больше десятка инкубаторов, расставил их в арендованном помещении в парке развлечений в США, заполнил боксы младенцами и напечатал сотни афиш. Он приглашал всех желающих посмотреть на его новую шоу-программу: «аттракционы» с детьми весом менее 900 грамм. А газеты это подхватили и поддержали врача громкими заголовками: «Тут вы увидите странных маленьких существ (до 25 одновременно). Трудно поверить, что все они когда-нибудь станут полноценными людьми. Они больше напоминают обезьян, чем мужчин или женщин».

С первого же дня работы выставка стала невероятно популярной. Люди часами стояли в очереди, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на крохотных детей.

Зрители относились к выставке младенцев как к диковинному шоу. Но цель самого Мартина была в другом: он искренне мечтал дать этим детям шанс на выживание. Как только аттракцион закрывался для посторонних глаз, все помещение обрабатывали санитарными средствами. К детям приходили кормилицы, которые по рекомендациям Коуни сидели на строжайшей диете, чтобы преждевременно родившиеся дети получали с молоком максимум полезных микроэлементов. Если кого-то из них Мартин ловил за курением или распитием алкоголя, выгонял без разбирательств. Кроме того, новорожденные всегда находились под наблюдением медсестер. Одной из них, кстати, была дочка шоумена.

Поскольку никто из зрителей не знал об истинных целях Мартина, его вскоре начали обвинять в алчности и бесчеловечности. Коуни несколько месяцев подвергался травле и злобным насмешкам. На улицах вслед ему выкрикивали матерные слова, в него бросались камнями и другими подручными предметами. Медики обвиняли Мартина в нарушении врачебной этики, называли самозванцем. Но Коуни просто не обращал на них внимания, продолжая делать свою работу.

Относиться к Коуни иначе стали лишь тогда, когда первых детей, участвовавших в его развлекательной программе, начали выписывать. Маленькие пациенты возвращались домой к родителями здоровыми и упитанными. Это заставило людей изменить мнение о докторе и вызвало вторую волну его популярности.

«Аттракционы» Мартина Коуни проработали почти сорок лет. За это время через его боксы прошло 6,5 тысячи недоношенных детей, которые вернулись домой живыми и здоровыми.

Парадоксальным образом Коуни заставил медиков разных стран относиться к недоношенным детям как к настоящим пациентам. Благодаря его опыту в 1940-х годах американские и европейские больницы стали открывать специальные отделения для ухода за детьми, родившимися раньше срока.

У него не было инвесторов, и, когда интерес публики к выставкам начал угасать, Мартин поддерживал жизнеобеспечение инкубаторов на собственные средства. Заработать на этой истории ему так и не удалось: Мартин Коуни скончался в возрасте 80 лет в одиночестве и полной нищете в 1950-х годах.

(По материалам «Шоу инкубатора и ребенка» Сильверман, Уильям А. )

диким голосом и громко стрелял на поражение.

Первая естественная реакция любого человека — закрыть голову руками, спрятаться за телохранителя, как это было, скажем, при покушении на президента Рейгана. Но Принц Чарльз повел себя иначе.

Я знаю это, потому что кадры покушения показывали несколько раз по новостям.

Неважно, что пистолет оказался стартовым и потому опасности для августейшей жизни не представлял. В тот момент никто этого знать не мог.

Мне бросилось в глаза то, что перед лицом опасности и может быть неминуемой гибели от рук камбоджийского террориста, принц Чарльз лишь чуть отшатнулся и машинально поправил запонки на манжетах.

То есть, готов был умереть элегантно, соблюдая дворцовый этикет. На вопрос восхищённого репортёра он, помнится, ответил с лёгкой самоиздёвкой: «Вы понимаете, в нашей семье целую тысячу лет улучшали породу».

Юмор тогда уловили не все, но высказывание принцу простили — пистолет мог бы быть и настоящим.

Десять лет спустя принц Чарльз был в Америке и там повторил свою старую шутку про семью и тысячу лет улучшения породы.

Все словно взбеленились. Во-первых, Америка страна особая, там иронию понимают с трудом. Во-вторых, принц Чарльз отвечал на вопрос журналиста — как ему самому и супруге его Камилле удается сохранять вежливость и дружелюбие, в сотый раз отвечая на одни и те же вопросы.

Просто на самом деле для Чарльза его статус - это ощущение тяжести общественного служения, от которого отказаться невозможно, ответственность перед собой и нацией. У принца одних титулов было около тридцати, за каждый надо отвечать. "

в чём бы то ни было. Поэтому он страстно мечтал победить признанного чемпиона по шахматам. Но, поскольку сделать это честным путем не было никакой возможности, даже теоретической, Кмит решил пойти на хитрость — обменять победу на победу.

— Ты мне проиграешь в шахматы, а я тебе уступлю в борьбе на руках, — предложил он однажды М.

Тот, как всякий актер, тоже был тщеславен и соблазнился перспективой выигрыша. А для того, чтобы всё выглядело естественно, М. показал Кмиту одну сложную партию и заставил выучить все ходы. И вот в один прекрасный день с подачи Кмита актёры поспорили, удастся ли ему обыграть М. Ударили по рукам, расставили фигуры, игра началась. Все, затаив дыхание, следили за перипетиями напряженной борьбы. Кмит в финале поставил эффектный мат и после этой победы несколько дней ходил героем.

Однако настал черёд проиграть ему. Кмит, как и было условлено, после долгой и напряженной борьбы стал постепенно уступать. М. давил медленно, но неуклонно. Какая-то молоденькая актриса захлопала в ладоши… Кмит не выдержал и резко завалил руку соперника.

— Но ты же слово дал! — с осуждением набросился М. на Кмита, когда они остались наедине. — Ты дал честное слово и нарушил его! Ты не джентльмен после этого.

— Победителей не судят! — отрезал Кмит.

— ничем не можем помочь, билетов нет.

Тогда я пошел к своей тетушке — Верико Анджапаридзе.

Верико сразу же позвонила министру грузинской авиации.

Министр авиации сказал, что для племянника самой великой актрисы в мире у него всегда билеты есть.

Минут через пятнадцать он перезвонил, извинился и сказал, что сегодня, оказывается, особый день и билетов нет. Билеты есть на завтра, на любой рейс.

Тогда я позвонил в ЦК, Дэви Стуруа. Дэви сказал, что билет — не проблема. Я ему сообщил, что Верико говорила с министром, и тот сказал, что сегодня какой-то особый день, и билетов нет.

— Ну, министр — это министр, а ЦК — это ЦК. Через десять минут и Дэви сказал, что билетов на сегодня действительно нет. Особый день.

И я пошел в гостиницу. По дороге зашел в «Воды Лагидзе» выпить вкусной газировки, которую очень люблю, там встретил Вову Мартынова.

Вова Мартынов — тбилисский «свой парень», то есть человек, которого знали все и который знал всех. Он спросил по-грузински:

— Что ты такой грустный? Русский Вова говорил со мной только на грузинском, считал, что мне нужна практика.

Я ему сказал о проблеме с билетом.

— Э! Я думал, у тебя действительно что-то случилось! Пойдем и возьмем билет!

— Билетов на сегодня нет.

— Для нас, Гия, билеты у них есть! Пошли!

Народу в кассе было очень много, к окошку не подойти. Вова, высокий и широкоплечий, снял кепку, вытянул руку с кепкой вверх, приподнялся еще на цыпочках и крикнул на весь зал:

— Нана, это я, Вова! Посмотри сюда! Кепку мою видишь?!

— Вижу твою кепку, Вова! Что хочешь?

В Тбилиси было две джинсовых кепки, одна у Вовы, вторая — у знаменитого футболиста, форварда сборной СССР, Давида Кипиани.

— Один билет в Москву на час пятнадцать! — крикнул Вова.

— Паспорт давай!

Вова взял у меня паспорт и попросил передать его в кассу.

— Подожди! А деньги? Деньги возьми! — сказал я.

— Деньги я ей отдам, не волнуйся, — сказал Вова.

(У меня он денег не взял, когда я начал настаивать, он сочувственно посмотрел на меня и сказал, что я совсем обрусел. ) На самолет я успел.

Летел и думал: «Министр — это министр, ЦК — это ЦК, а Вова — это Вова!

оператора:

- А сколько энергии потребляет этот прибор?

- Мальчик, не крутись под ногами. Подойди к моему помощнику, он тебе скажет.

А тот:

- Иди к бригадиру. Он тебе скажет.

Боря подошел к режиссеру и говорит:

- Что же это у вас за люди? Они же все безграмотные. Ничего не знают. Как вы с ними будете работать?

Единственным эпизодом, в котором Боре никак не удавалось сыграть, был финал картины. По сценарию мальчик, которого решили не брать в Холмогоры, должен был горестно расплакаться. Но, как ни старался, плакать у него не получалось. Данелия и Таланкин понимали: без этой сцены пропадет весь смысл картины.

Делать было нечего, и режиссеры решились на непростой шаг, - на самом деле довести мальчика до слез. Таланкин стал на него орать, обзывать и говорить ему, что он плохой мальчик. На что Боря расплакался. И не просто расплакался.

Сквозь слёзы, он выдал Таланкину:

- А сам-то ты кто, Таланкин? Никакого таланта у тебя нет, несмотря на то, что фамилия у тебя Таланкин. – и добавил - Таланкин, ты не человек. Ты жук навозный.

И все. Уже никто снимать не мог. Все хохотали.

учились в Малаховке (сейчас — Московская государственная академия физической культуры). Сдавать зачёты из “Спартака” выезжало 10-12 юнцов по 18-19 лет. Машин ни у кого не было, добирались на электричках. В какой-то момент я решил: ничего страшного не случится, если сегодня не поеду — закрою “хвосты” в следующий раз. Тренеру Романцеву из института доложили: были все, кроме Титова. На построении команды Олег Иванович обычно рассказывал, что будем делать на тренировке. А тут он обратился лично ко мне: “Титов, почему тебя не было в институте?” Я промычал что-то невнятное в ответ. На что Романцев сказал: “Ещё раз прогуляешь зачёты — отправлю в ЦСКА. Служить”.

Пробили в [п]опу

«Был смешной момент, — по словам футболиста Виктора Онопко. — После тренировки мы обычно оставались на поле: кто бил по воротам, кто в квадрат играл, кто индивидуально работал. А ещё была игра “300”: играли два на два или три на три в футбол в штрафной площади. Одна команда нападает, другая защищается — и наоборот. Кто первым наберёт 300 очков, тот и выиграл. Проигравшие становились на линию ворот, и победители били им с 11 метров мячом по заднице. Тренер Олег Романцев обычно сидел на лавочке, наблюдал, кто чем занимается. Как-то раз остались я, Володя Бакшеев и Игорь Ледяхов. Одного человека для “300” не хватало. Неожиданно Романцев предложил: “Давайте я сыграю”. Встал он в пару к Ледяхову. Я таким Иваныча никогда не видел — в подкатах стелился, катился! Реальная заруба! Ребята на балконы базы повыходили: надо же, сам Романцев играет! Кое-как мы выиграли. Говорим: “Оле Иваныч, мы пробивать не будем”. А он: “Не-не-не, вы же выиграли”. Пошёл и встал в ворота. А нам-то бить неудобно было! Но пробили по чесноку».

Что же ты обманываешь?!

Футболист Сергей Юран рассказал:

«1995 год, раздевалка в Норвегии. После первого тайма проигрываем “Русенборгу” 0:2. Олег Иваныч ещё не зашёл. Я смотрю: ребята сели, головы поникли. Показалось, что уже смирились с поражением. Я закипел: “Парни, вы чего, обалдели?! Рыбакам будем проигрывать?! Ну, пропустили два — сейчас выйдем и три забьём! ” В этот момент на пороге появляется Романцев, увидел эту картину, послушал и молча вышел из раздевалки. Мы во втором тайме четыре гола забили, 4:2 выиграли. После игры Олег Иванович меня обнял: “Серёга, ну что же ты обманываешь? ! ” Я удивился: “В смысле? ” А он: “Говорил, три забьёте, а забили четыре! ”

в Ленинграде.

Там я и увидел легендарного трубача Кути Уильямса и хронически нетрезвого легендарного тенор-саксофониста Пола Гонзалвеса. В конце к микрофону вышел сам маэстро с хвостиком длинных волос.

«Я ВАС ЛУБЛУ! » — сказал он залу.

Мы ("Добры Молодцы") обрастали штатом. У нас появились рабочие сцены и костюмерша, бывшая характерная танцовщица из Государственного ансамбля песни и пляски.

Барабанщик Ляпка подружился с ней и тут же дал ей прозвище — «Густочка». Ей было лет под 50, мы были для Густочки как дети.

Как-то речь зашла о Берии. Густочка сначала сдержанно молчала, потом рассказала историю своей подруги по ансамблю пляски.

Лаврентий Павлович иногда приезжал в дирекцию ансамбля и с интересом разглядывал фотоальбом артистов и артисток.

Особо понравившихся отмечал, показывал пальцем — вот эту. В данном случае выбор пал на подругу Густочки.

С избранницей провели деликатную беседу, она дала согласие на встречу.

В назначенный вечер за ней заехала черная «эмка», женщины в офицерской форме доставили ее к зам. председателя Совета министров СССР, бывшему Генеральному комиссару госбезопасности, ближайшему соратнику Сталина, Лаврентию Павловичу Берия.

«Он встречался с ней всего два раза. На прощанье спросил, что ей надо.

Подруга сказала, что у нее нет жилья. Берия кивнул. Вскоре ей дали двухкомнатную квартиру.

В этой квартире моя подруга так с тех пор и живет», — закончила свой рассказ Густочка.

к Светловой, как Решетовская боролась за семейное счастье, как не могла его отпустить, как травилась, но выжила, как умирала заживо от горя, несправедливости, непорядочности, как не могла принять эту подлость Исаича, но не давала развода. Как не могла позволить себе развестись с подлецом и негодяем, потому что он - свет ее жизни.

Для меня книга примечательна была прежде всего тем, что там много бытовых подробностей из жизни советской творческой интеллигенции конца 60-х. Если бы она наворотила 200 страниц исключительно о своей любви, я б не справилась. А там про жизнь творческой интеллигенции не меньше, чем про страдания.

Решетовская с Исаичем живут на даче у Ростроповича и Вишневской. Роскошный гигантский дом, угодья. Решетовская очень страдает от холодности и жестокости мужа, от общей несправедливости, при этом постоянно рассказывая, что они ели, что пили, во что она оделась и как ей все это к лицу, постоянно отмечая, что опять во двор к Ростроповичу приехали грузовики с мебелью, дверями, окнами из Финляндии, с витражами из Италии, потому что Стив продолжает расширяться и строиться. Что Стив выступал - то ли в Суздали, то ли в Торжке, и с ним за концерт расплатились шкафом Николая II, и вот шкаф только что привезли. Что Стив заказал фонари в Париже, и теперь Александр Исаевич будет гулять под парижскими фонарями, размышляя о судьбах мира и сочиняя свои великие произведения о судьбах россии.

Я до этих откровений несчастной жены Исаича, честно говоря, не знала, что советский музыкант, выехав в конце 60-х на гастроли, мог заказать в Италии и Франции для своего дома в советской деревне витражи и фонари. И что с ним могли расплатиться предметом императорского мебельного гарнитура. В стране, где инженер с высшим образованием получал 120 рублей, а колхозники еще не имели паспортов. Что опальный советский писатель, вошедший в литературу как автор лагерной прозы, отоваривался в валютном магазине «Березка» и завел себе в Лондоне адвоката.

Я тут даже два плюс два не пытаюсь складывать. О посещении «Березки» Решетовская вспоминает раза три по ходу дела. Ну настолько это важная для нее информация. Что примеряла, что в итоге купили. И что за это «Спасибо «Ивану Денисовичу».

Благодарность «Ивану Денисовичу» за каракулевое пальто из «Березки» мне сильно врезалась, так сказать, в память.

Немолодая женщина, с непростым жизненным опытом, высшим образованием, которая была не только женой, но по сути личным секретарем Солженицына, его главной помощницей, не только читала все им написанное, но и печатала на машинке, тот же «Архипелаг ГУЛАГ», создавала его картотеку, занималась его архивом, сообщает в здравом уме и трезвой памяти, и не в частном разговоре, а в книге, что благодаря публикации повести своего мужа «Один день Ивана Денисовича» теперь имеет возможность отовариваться в валютном магазине. Вот как тут сложить два плюс два? И вообще кого-то простить.