Пьяные истории

пробивал снежную бровку, уступая УАЗу дорогу, руководство вышло покурить. Попутно подозвали и тракториста, который все же смог согнать трелевочник с дороги. На морозном воздухе инструктор принюхался и:

— Да, он же пьян!

— Действительно пьян! – тоже принюхавшись, подтвердил директор – ты, Николаенко, сегодня трактор сдай, а завтра первым лесовозом в поселок, я тебя по тридцать третьей уволю.

Тракторист сначала вроде что-то хотел мыкнуть, отчаянно показывая на трактор без стекол и дверей, но, посмотрев на каменные лица руководства, отчаянно махнул рукой и направился к своему железному коню. Дальше ситуация вышла из-под контроля, так как через минуту тракторист вернулся с неплохой такой монтировкой. Не обращая внимания на открытые рты начальников, он саданул монтировкой по лобовым стеклам УАЗа, потом - по боковым, почесал затылок и вынес и заднее стеколко. Потом также молча залез в салон и шуранул монтировкой в крыльчатку печки. Осмотрев творенье рук своих, он остался вполне доволен и, достав из-за пазухи едва початую бутылку водки, сунул ее в руки так и стоявшему с открытым ртом директору. Трактор рявкнул, окутался сизым дымом и минут через пять скрылся за поворотом.

До поселка было сорок пять километров, мороз - за тридцать, водку выпили километров через пять и по приезду уволили механика участка, предупредив главмеха, что следом пойдет и он, если в течение двух дней все трактора на участках не будут оборудованы стеклами, дверями, ну, и, конечно, печками.

Про тракториста никто не вымолвил ни слова.

ты брал что-нибудь?

— Нет.

— А я заначил. Пойди посмотри: там, в носу лодки, справа стоит литровая баночка, закрытая полиэтиленовой крышкой, — это спирт.

Пошел я к лодке, а у нее в носовой части сделан шкафчик. Открываю дверцу — на полочке стоят две одинаковые литровые банки, закрытые полиэтиленовыми крышками, одна слева, другая справа, и обе полные. Беру ту, что справа, и иду к столу. Усаживаемся. Тесть говорит:

— Славик, наливай.

Открываю банку, разливаю. Произносится какой-то тост. Я подношу свою рюмку ко рту — и в нос мне бьет жуткий запах какой-то смеси технического вонючего-вонючего спирта с чем-то еще. Делаю вид, что сделал глоток, быстро ставлю рюмку на место и начинаю срочно закусывать, мол, молодой еще, питейного опыта нет и т. д. Тесть берет в левую руку бутерброд со шпротиной, в правую — емкость со спиртом, делает глубокий выдох, подносит рюмку ко рту, делает первый глоток, замирает... и мелкими глотками, после непродолжительной паузы, выпивает ее всю. Занюхивает все это шпротиной и выдает:

— Так, это керосин, значит, спирт все-таки слева...

ой рябина кудрявая, все дела. Народ хлопает, зал битком. И вдруг в какой-то момент в зале начинается некая движуха. Сперва незаметно, по одному, по двое, народ начинает тянуться к выходу. Те кто это видит перешептываются, и тоже с интересом поглядывают на дверь. Что мол там случилось?

А там ничего не случилось. Просто на крылечке клуба сидит сторож, дядя Лёша, хорошо подвыпивши, с гармошкой, а возле него две старушки, вприсядку. И они по очереди шарашат матерные частушки. Да хорошо так, самозабвенно шарашат. С душой. Ну и народ тянется.

Через пять минут зал опустел наполовину, через десять остались только те кто спал. Потом и артисты на сцене, впав в некоторое недоумение, решили посмотреть, куда народ подевался, не пожар ли. А там вся публике - на улице. С дядей Лёшей и двумя старушками в центре.

А артисты что? Дело артиста - быть с народом. Ну и эти, заезжие, не будь дураки, сначала робко, бочком-бочком, баянист басы тронул, к дяде Лёше подстраиваясь, а потом и бабы в кокошниках, подбоченясь, в круг потянулись. Да как дали-дали! Такого дали, чего и в деревне не слыхивали. От некоторых частушек даже у нашего конюха слеза навернулась, а доярки в ужасе закрывали уши своим малолетним детям.

Вот это было шоу так шоу. Артистов отпускать не хотели! Провожали чуть ли не на руках, успех был ошеломляющий! А уж артисты-то как были счастливы!

Праздник короче удался.

Только парторгу потом вроде выговор влепили, а дядя Лёша так и уснул, пьяненький, на крыльце, с гармошкой.

на трассу Джава—Цхинвали и сели поперек дороги, потому что шагу больше ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил грузовик — это ехал на рынок торговый люд.

Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками втянули под брезент. Войны еще не было, сухого закона тоже; у ближайшего сельпо мужчины выскочили из грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди пузырей с огненной водой.

А я был совершенно непьющий, о чем немедленно предупредил ближайшего грузина.

— А, не пей, просто подержи, — разрешил он, передавая мне полный до краев стакан.

И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали грузовике, сказал:

— За русско-грузинскую дружбу!

И я, не будучи ни русским, ни грузином, все это зачем-то выпил.

Чья-то заботливая рука всунула мне в растопыренную ладонь лаваш, кусок мяса и соленый огурец. Когда ко мне вернулось сознание, стакан в другой руке опять был полон.

— Я больше пить не буду! — запротестовал я. Грузин пожал плечами — дело хозяйское — и сказал:

— За наших матерей!

В Цхинвали меня сгружали вручную — как небольшую разновидность рюкзака

не обнаружил вертолётную площадку на судне ввиду отсутствия таковой и потерпевшего поднимали в спасательной люльке. Стасик пытался что-то кричать и даже куда-то показывал рукой, но громада судовой надстройки, накренившись на очередной волне, боднула люльку так, что Стасик потерял желание разговаривать и сознание. Так мы лишились электромеханика в первый раз за рейс.

Полтора месяца спустя, Стасик, блестя розовой кожей на коленках, вернулся.

А на следующий день после выхода в море, он потерялся. Не пришёл на завтрак, не появился и на обед. Его начали искать и не смогли найти. Объявления по общесудовой трансляции с требованием "электромеханику срочно прибыть на мостик" тоже не дали результатов. Всем стало ясно: Стасик пропал.

Это только со стороны может показаться, что океанский сухогруз огромен и мест на нем, где можно потеряться, превеликое множество. Увы, кроме своей каюты, столовой команды и тренажерного зала на пароходе и пойти особо-то некуда. Разве только в гости в другую каюту или в медицинском изоляторе полежать.

Сыграли общесудовую тревогу. Поисковые партии обошли все помещения надстройки и тщательно осмотрели машинно-котельного отделение. Электромеханика нигде не было. Вскрывали даже ГРЩ - главный распределительный электрощит судна – но и там самого Стасика, или, хотя бы его обгоревшего скелетика, не обнаружили. Оставалось только одно – этот обалдуй всё-таки умудрился как-то свалиться за борт.

Капитан принял тяжелое решение и развернул судно на обратный курс. По бортам, на крыльях мостика, стояли матросы с биноклями и вглядывались в море: не блеснёт ли лысая макушка Стасика над волной. С наступлением сумерек поиски не прекратились: врубили судовые прожекторы и стали запускать осветительные ракеты.

«Если завтра утром электрика не найдём, то после завтрака сообщим о пропаже в пароходство» - объявил своё решение капитан и добавил: «все равно ему за бортом больше суток не продержаться».

Настроение у экипажа было «ниже плинтуса» и все ходили пасмурные.

А утром Стасик пришёл на завтрак как ни в чем не бывало. Сказать, что его появление вызвало шок: это значит ничего не сказать. Все, находившиеся в кают-компании, впали в ступор. Буфетчица, славившаяся свое говорливостью, впервые за полгода замолкла на полуслове, широко распахнув рот и глаза.

Первым пришел в себя капитан. Он, с громким криком «Ааааа! », выскочил из-за стола и убежал на мостик. Через минуту пароход, накренившись на борт, лег в крутую циркуляцию, возвращаясь на прежний курс.

- Где ты, мазута трюмная, был? - спросил старпом, наматывая ремень на кулак пряжкой наружу.

- В кабине судового крана - икнув, испуганно ответил Стасик.

- А ты там что делал, обморок ходячий? – продолжил допрос старший механик, нервно вертя в руках нож для стейка.

И Стасик раскололся: в кабине носового крана он спрятал ящик с водкой, который хотел контрабандным порядком продать знакомому санитару из шведского госпиталя. Но ещё в порту отхода у начинающего контрабандиста случилась паника в виду возможного разоблачения и он передумал нарушать законы Шведского королевства. Стасик решил выкинуть улики за борт, но не все, а только те, какие не успеет выпить до прихода в Мальме. В первый же день он употребил зараз полторы бутылки водки без закуски и, потеряв чувствительность, провалялся в отключке почти сутки.

Старший механик зло посмотрел на боцмана и спросил:

- Чего на кран-то не залезли?

- Кто ж знал?! – оправдывался боцман – нельзя же упасть вверх.

- Оставшиеся бутылки успел выкинуть? - поинтересовался старпом, проверяя плотность прилегания намотанного ремня к кулаку.

- Нет - качнул головой Стасик - и что теперь? Бить будете?

- Водку артельщику сдашь. Он её на приход в под пломбу артелку уберёт - приказал старпом и продолжил – а сам потом в спортзал загляни, я там с тобой боксом позанимаюсь. Бесплатно.